Руки Аяаны совершали путешествие отдельно от разума, исследуя лицо капитана, несмотря на то что подобные прикосновения считались святотатством. Законы и предписания пророков стерли яростные волны, и в этом мире после шторма не существовало ни преград, ни посредников. Точно одержимая, она дотрагивалась до неровной поверхности ожогов в глухой ночи посреди океана, отложив на потом все вопросы и находя убежище в невидимости. Тело словно само собой выгибалось, прижималось к Лай Цзиню, пугая Аяану приливом острого желания. Пугая неизведанными эмоциями. Она прикрылась знакомым любопытством. Кто находится рядом с ней? И вопросы сверчками запрыгали с куста на куст:
– Какому богу ты молишься? – выдохнула она, притягивая лицо Лай Цзиня к своему.
– Я не молюсь, – ответил он, целуя ее.
– Где твой дом? – почти простонала Аяана.
– Я ношу его с собой.
– Расскажи мне о своих родных морях, – задыхаясь, произнесла она, тая от прикосновения его теплых губ.
Глаза мужчины, темные и немигающие, говорили одно, а рот, почти касающийся кожи, – совсем другое. Затем Лай Цзинь отстранился и с легкой улыбкой начал рассказывать:
– Открытое море – самое лучшее. Возле побережья будешь плавать, как пластиковая утка, подхваченная течением. – Он замолчал, изгоняя из памяти языки холодного пламени, и обратил взгляд внутрь. – Жизнь, никто не знает, где она обитает. – Посмотрел на девушку. – Может, ты это выяснишь. – Устроился рядом с ней, стараясь действовать осторожно, и пробормотал себе под нос: – Такая юная. – Откинулся на спину и попытался обрести хоть часть смытого штормом самоконтроля под пристальным взглядом Аяаны. – В январе 1992 года в Тихом океане двадцать девять тысяч желтых пластиковых уточек выпали из грузового контейнера и пропутешествовали по всему миру. Кстати, там были и игрушечные лягушки с черепахами. – Лай Цзинь расхохотался. – Но утки поплыли отдельно. – Наградой ему стал тихий смех собеседницы. – Иногда в море я вижу вещи, которые потеряли другие корабли. Один раз даже целую машину – на острове посреди океана. Точно безумная статуя. Или призрак.
Призрак.
– Зирьяб Раамис, – после долгой паузы произнесла Аяана. – Однажды огромная волна унесла его далеко в море.
Лай Цзинь кивнул так, будто представлял, о ком шла речь.
В этом мире после шторма, существующем отдельно от остальной реальности, Аяана наконец сумела обдумать смысл погони за призраками матери и Мухиддина, вспомнить положивший конец прежним привычкам приезд Зирьяба и его исчезновение, которое сделало возможным появление в их жизнях Ва Машрика. Вспомнить момент, когда задыхалась, восставая из мертвых, обожженная спасительной жидкостью. Вспомнить погружение в тишину, сине-зеленые глубины, где не существовало ярлыков, чтобы ограничить природу вещей. Прикосновения, чувства, опыт – только они приносили знание. Там, в этом мире, на ум пришла певчая птичка с ярким оперением, обреченная быть сваренной в собственном соку и проглоченной ненасытными людьми. Мать представала перед мысленным взором океаном, несущим в своих водах все выкинутое жизнью, периодически вспениваясь гигантскими волнами, чтобы смыть любые границы, даже необходимые. Мунира стала одним из подобных штормов. Она любила дочь, да, любила, но эта любовь обжигала. Следовало принять мать такой, какая она есть, во всей ее полноте. Аяана задумалась, прикусив нижнюю губу, а потом спросила Лай Цзиня:
– Ты знаешь о садовых овсянках?
– Нет, – ответил он, добавляя в копилку неясного к Зирьябу Раамису новый неизвестный элемент, собирая слова, как дорогих гостей из невидимого мира.
Ночь ворвалась в каюту капитана сквозь открытую дверь. Теперь он склонялся над Аяаной, целуя ее в лоб, затем нашел губами ее губы.
«В мечтах, – подумала девушка, – я могу путешествовать к звездам, между звездами. – Она обвила руками шею Лай Цзиня. – В мечтах я сама становлюсь тоннелем из тьмы, знаю все пути и никогда не чувствую себя одинокой, хотя рядом никого нет».
Наверное, следовало бы испугаться, но в убежище этой неопределенности существовал только покой.
– Расскажи мне о море, – попросила Аяана.
– О море, – выдохнул Лай Цзинь, – нельзя рассказать.
Она провела пальцами по его рту, не в силах воспротивиться притягательности прикосновений. Там, под нижней губой, обнаружился еще один шрам от ожога.
Блуждающие мысли, шквал эмоций, предчувствие беды…
Лай Цзинь осознал, что его могут казнить за сделанный сейчас выбор, но сегодня это не имело значения. Это понимание заставило улыбнуться. Самым важным в эту секунду казалось ощущать внезапное желание на грани боли, разгадывать загадку золотисто-коричневого тела, исследовать очертания грудей и дотрагиваться до покрывала темных завитков, падавших на лицо, вдыхать аромат роз и чувствовать невесомость Аяаны в объятиях.
Из темного уголка сознания послышался насмешливый голос Мэй Син: «Ты просто фальшивка, обычный мужчина».
«Так и есть», – мысленно отозвался Лай Цзинь, и окутывавшая его тьма тут же рассеялась.
