Голос моря полностью

Капитан развернулся и зашагал прочь, сердито размышляя, что вынужден играть роль в этом представлении и притворяться. Если бы он не перешел все границы прошлой ночью, то Аяана бы сейчас учила слова мандаринского языка. Как могло такое случиться? Лай Цзинь остановился, облокотился на поручни и закрыл глаза, вспоминая слышанное ранее выражение: утолять жажду отравленным вином или что-то вроде этого. Соленые брызги попали на рубашку. Он посмотрел на море. Привычное, родное, свое. Оно стирало всё: границы, тени, свет, тьму… и слова. Здесь только капитан считался законом. Не существовало афоризмов, которые могли бы объяснить судьбу тех, кто вместе смотрел в глаза смерти. Лай Цзинь повернулся спиной к волнам и направился к каюте. По пути уведомил кока, что нужно оставить поднос с едой за дверью.

За час до рассвета Лай Цзинь в саронге, обернутом вокруг талии, и Аяана в летящей ночной сорочке с цветочным узором, принадлежащей Делакше, сидели на стуле перед репродукцией картины Чжао Уцзи. Девушка устроилась на коленях капитана. Он бережно обнимал ее, вдыхая следы розового аромата на золотисто-коричневой коже, снова касаясь женского тела, заново открывая хрупкость девичьего стана. Руки мужчины на тонкой талии Аяаны казались сильными и большими.

– Когда звезды падают возле воды, то превращаются в песок, – тихо произнесла она.

– Я видел, как падают звезды, – Лай Цзинь взял ее ладонь.

– Но почему они падают?

Он наклонился и прошептал на ухо Аяане слова, означающие «красный», «белый», «черный», «синий» и «оранжевый» на мандаринском: Hong se, bai se, hei se, lan se, cheng se. Затем начал раскачивать их сплетенные тела в ритме океанских волн, проводя руками по бедрам девушки, погружая пальцы в плоть и повторяя слова до тех пор, пока не утратил дар речи.

Позднее днем Аяана заучила наизусть названия цветов и зарисовала на клочках бумаги иероглифы: Лай Цзинь заметил, с каким усердием выводит линии девушка, и добавил еще несколько: наклоняясь над ней и выдыхая на ухо:

– Так пишется слово «стрекоза».

Аяана помнила, как звучит слово: Qingting.

– Deng yixia – «подожди», – попросил Лай Цзинь.

– Сегодня я должна вернуться в свою каюту, – отозвалась Аяана.

– Deng yixia, – задыхаясь, повторил он.

Она застыла у двери, когда почувствовала прикосновение к спине, и откинулась назад, прижимаясь к стоящему сзади мужчине. Затем пробормотала себе под нос:

– Deng yixia.

Стюард оставил за дверью поднос с ранним ужином. Аяана и Лай Цзинь съели его и теперь лежали в постели, ни о чем не думая, соприкасаясь телами, кожа к коже: бледная к золотисто-коричневой.

Аяана потянулась и потерлась о мужчину, удивляясь бесконечности оттенков желания. Удивляясь, насколько они связывают и разъединяют. Наверное, ей следовало бы тревожиться, но в этом коконе она испытывала лишь покой.

Лай Цзинь твердил себе: «Она такая юная. Я в ее жизни лишь на краткий миг».

Аяана же чувствовала омрачавшую душу тень, пустоту в желудке: «Я не смогу остаться».

Он отступал в привычное убежище отстраненности: «Море – моя единственная жена. Я принадлежу ему».

Перед рассветом, когда джинны должны были начать плакать, совсем иная Аяана открыла дверь капитанской каюты, чтобы заново постичь смысл существования в мире. Незнакомые эмоции соответствовали свежести утра. Они захлестывали с головой, внушали стремление к изменениям, одновременно напоминая о боли от расставания. Аяана вдыхала морской воздух и наблюдала за пролетавшими птицами, опираясь на поручни. Затем наклонилась вперед, чтобы разглядеть тонкую полосу света приближающегося дня.

– Ni shi shei? – спрашивало море, касаясь волнами девушки.

Она направилась вдоль палубы, различила запах табака и услышала смех Делакши из каюты Ниорега. Потом миновала помещение наставницы Руолан и приблизилась к своему обиталищу на корабле. Дернула за ручку. Заперто.

– Твои ключи, – сказал Лай Цзинь.

Аяана обернулась и приняла связку.

Он выждал пятнадцать секунд и зашагал прочь. Открытая клетка. Каюта внезапно показалась слишком помпезной, переполненной изображениями Китая.

Аяана посмотрела на изображение адмирала Чжэн Хэ, склонилась над молельным ковриком. В помещении все осталось в точности таким же, как до шторма. Но она сама изменилась. А потому тем вечером вернулась к Лай Цзиню с набором для нанесения хны.

Почти весь день в своей каюте Аяана рисовала узоры на ногах, совершала омовение и умащивала себя благовониями с острова Пате.

Хна предназначалась для женщин.

Но…

Сейчас Аяана стояла на коленях и выводила затейливые узоры на обнаженном, гибком теле мужчины в золотистом вечернем свете. Лай Цзинь опустил голову на руки, пока девушка касалась обожженных участков кожи и рассказывала истории о родном острове, прожитые самой или услышанные от других, одновременно рисуя на тех местах, которые впоследствии окажутся под одеждой: на спине, на груди, на бедрах.