Голос моря полностью

Чужие руки – огрубевшие, жесткие, взволнованные. И шепот. Головная боль. Теплая жидкость. Ткань осторожно обтирает тело. Тихий вопрос, заданный женским голосом. И уверенный ответ мужским: Bù. В сознании Аяаны всплыл иероглиф и начал стучаться в стенки черепа: Зубы стучали. Она соскользнула в забытье, где все казалось выполнимым, никто ничего не скрывал, а одиночество не задерживалось надолго. Там ее встретили родственники и предки: бабушки, дедушки, тети и дяди, которые проводили к закрытой двери. Аяана подняла руку, чтобы толкнуть створку, потому что по другую сторону ждал родной отец, но вместо этого увидела Ва Машрика и Фазула из Египта. Они набросились на девушку, и она принялась сражаться, призывая на их головы гнев Мухиддина.

Капитан покачивался вместе со своим судном, стараясь не обращать внимания на боль в растянутых мышцах, в избитой до синяков спине, в ослабевших руках и в ожоге на лице. Почетная пассажирка металась на его койке, пока хозяин каюты мрачно размышлял о беспредельности жизни. Он повернулся к девушке: многочисленные порезы на ее лице больше не кровоточили. Она поправится. В помещении стало светлее. Круглая, полная багровая луна заливала все вокруг алым сиянием. Судьба Лай Цзиня зависела от выздоровления юной незнакомки.

Спустя восемнадцать часов видимость в открытом море значительно улучшилась. Направляемый твердой рукой старпома, «Цингруи/Гуолонг» вернулся на курс, снизив ход до двенадцати узлов, чтобы дать людям возможность оправиться и выиграть время для капитана. Официальной версией объявили экономию топлива, однако на самом деле руководящий состав не желал привлекать посторонних к управлению кораблем и бросать тень на безупречную репутацию Лай Цзиня, а потому ждал, пока его состояние улучшится в достаточной мере, чтобы принять командование и войти в порт назначения самому.

Судно тоже пострадало после шторма – и продолжало путь с выбоинами, сломанными деталями, деформированной металлической обшивкой. Испуганные пассажиры напряженно молчали. Память – своеобразный телескоп. Плавающие по морю обломки словно говорили с ними о метаморфозах, о гибели людей, о переменах.

Медленно поднимаясь к поверхности, минуя замутненную тяжесть, давившую на грудь и сжимавшую горло, сражаясь за каждый вдох, выпутываясь из тисков чего-то плотного, Аяана наконец сумела вынырнуть и открыть глаза. Ее тряс за плечи капитан и умолял:

– Дыши! Пожалуйста, дыши!

Она нахмурилась и прошептала вопрос, который задала при первой встрече:

– Это огонь так вас изукрасил? – И затем: – Что?

– Отсутствие, – тихо ответил Лай Цзинь.

– А, – слабо кивнула Аяана, вспомнив шторм и то, что он пытался ей поведать, после чего снова опустила голову на подушку и погрузилась в самый глубокий сон.

Очень, очень долго Лай Цзинь стоял над девушкой и следил за ней, умоляя ее про себя никогда больше не переставать дышать.

Снаружи без конца шел дождь. Неподвижно лежа в койке капитана, Аяана много часов просто смотрела в иллюминатор. Лай Цзинь наблюдал за ней с раскладной кровати на другом краю каюты. Когда девушка проснулась, он не сводил с нее взгляда. Она повернулась, и их глаза встретились. Именно так они узнавали друг друга – проникая взором в душу. Их молчание поглощало бесконечное кудахтанье за дверью наставницы Руолан, которая настаивала, чтобы подопечную перенесли в ее каюту.

После того как побываешь на грани жизни и смерти, отпадает все наносное, а приоритеты меняются. Поздней ночью Лай Цзинь задал Аяане странный вопрос, учитывая, где они находились:

– Ты могла бы рассказать мне о родных морях?

С помощью слов он хотел привязать ее к жизни, точно бросал спасательный круг на веревке. В его собственной внутренней гробнице, где обитал призрак Мэй Син, словно упала входная каменная плита, впуская свежий воздух. Шторм проник в эту щель и поместил туда незнакомую девушку. Лай Цзинь изучал ее, пока она изучала его. Светло-карие глаза светились. Как ни странно, он захотел, чтобы Аяана его увидела. Когда она попыталась заговорить, то едва не задохнулась. Капитан вскочил, помог подняться и постучал по спине, пока в легкие не начал опять поступать кислород.

На рассвете, когда они оба открыли глаза на противоположных концах каюты, заметили за иллюминатором летающих взад и вперед золотых стрекоз, нашедших убежище на борту корабля.

– Qingting – «стрекозы», – сказал Лай Цзинь и добавил, желая услышать голос девушки: – Из Индии.

Ее глаза приобрели отсутствующее выражение, словно обращенные в прошлое.

– Они скоро улетят, – слова чужого языка. – Qingting, – повторила Аяана, замыкая круг.

Тишина искрилась и потрескивала. Лай Цзинь сосредоточил внимание на выцветших узорах хной на коже девушки. Он уже касался ее кожи: сначала – чтобы очистить и излечить раны, после – чтобы провести пальцами по затейливым завиткам и линиям.

– Они вернутся, – пообещал он.

Слова – настоящее волшебство. Если слова произнесены, они должны сбыться.

Аяана повернулась к собеседнику. В ее глазах плескалась жалость, порожденная древним знанием.