Золотистые путешественницы покинули корабль еще до захода солнца.
Пытливый взгляд Аяаны наткнулся на неподписанный пейзаж Чжао Уцзи. Лай Цзинь заметил, куда она смотрит, и спросил:
– Что ты видишь?
Девушка не сводила глаз с репродукции.
Лай Цзинь приблизился к рисунку и склонил голову набок, рассеянно касаясь обожженной части лица.
– Больно? – раздался тихий голос Аяаны.
– Смотреть на картину?
– Следы огня на коже.
– Только когда о них вспоминаю, – признался Лай Цзинь.
Снаружи пронзительно завывал ветер, сея хаос в мыслях.
Утро. Бледный свет пуантилиста привнес в помещение колдовские чары. Аяана не могла оторвать взгляд от рисунка, красные мазки на котором складывались в едва заметную фигуру, и смотрела до тех пор, пока солнце не залило каюту и не затмило изображение. В нем, казалось, содержалось объяснение непонятного притяжения к незнакомому мужчине, так отличавшемуся от всех, кого Аяана видела или желала раньше.
– Теневой рисунок, – сказал Лай Цзинь. В ее обращенных к нему глазах плескались отголоски грозы. Голос внезапно сел. – Репродукция. – Он приблизился к девушке и посмотрел на нее сверху вниз, после чего повернулся к застывшим в краске эмоциям Чжао Уцзи. – Видишь?
Фиолетово-синие, красные и черные мазки кистью казались цветными шрамами на огромном листе света. Целым миром и картой памятных событий, подобно невидимым уже следам, оставленным ударами волн на теле, – это Аяана еще могла вынести – и жестокими прикосновениями чужаков. Эти прикосновения оставили следы и в душе. Рваные раны. Внутрь проникла тьма, которую нельзя закрасить, даже с помощью тишины. Но теперь девушка начала понимать, что не существовало единого языка для стыда, словно он был последствием какого-то неудачно сданного экзамена от судьбы.
Аяана моргнула.
Вот оно! На полотне, в свете солнечных лучей она увидела предлагающий жизнь танец, который исполняла Делакша для Ниорега. В смешении красок проступал образ величайшего откровения.
Аяана еще раз моргнула и отвернулась от рисунка, чтобы снова взглянуть на картины того вечера четверга.
Чужие руки мяли ее тело, а огромный рот, источавший запах перегара, приближался, чтобы рвать, кусать. Толстые конечности пытались заставить открыться для отвратительного вторжения. Мать знала об этом, что самое печальное. Мунира понимала, что будет делать взрослый мужчина, набросившийся, как хищник, почему он будет стонать и выкрикивать:
Вот! Теперь Аяана могла распознать расколотые фрагменты собственной души, которые позднее смешались с солью морской. Теперь могла рассмотреть обломки предательства, которые звучали в истории Делакши. Она была трепетом сердца садовой овсянки, она была загнанной жертвой. Именно это воплотил художник с помощью теней и разноцветных мазков. Именно это читалось в ожогах на лице капитана. Именно это пытался объяснить Аяане шторм.
Снова настала глубокая ночь. Корабль раскачивался на пенистых гребнях волн. На складе контейнеры вздрагивали, ударялись друг о друга, и стонали, как страдающие животные. Лай Цзинь чувствовал на своем лице дыхание девушки – не запах, лишь тепло. Она не спала, прислушиваясь к этому и другим штормам в уединенном уголке темного безмолвия. И вот уединение оказалось нарушено. Как Лай Цзинь осмелился? Он уверял себя, что хочет лишь остановить метания Аяаны в бреду, чтобы она не навредила себе, а потому склонился над ней. Затем пришло любопытство. Внимание привлекла не ее непохожесть на других, а женственность. Полная противоположность самого капитана. Потом тело в его руках показалось слишком обмякшим, податливым и холодным, так что захотелось прижать его к себе и согреть. Аяана не спала, как и Лай Цзинь, прислушивалась к бьющимся сердцам, как и он, молча и неподвижно ждала в темноте, как и он. Тогда все желания, которые мужчина вырвал и выбросил в море, вынырнули на поверхность из глубин, будто древнее чудовище, чтобы проникнуть под кожу и разлиться в животе огнем. Чтобы вновь извлечь покрытые пылью воспоминания о ярком, вечном, мимолетном наслаждении. Ласковое прикосновение – пальцы Аяаны на обожженном лице Лай Цзиня – перекроили, изменили, закоротили его предыдущие намерения. Он планировал сохранять дистанцию. Но теперь ощущал медленное возбуждение. И страх. Не самой девушки, а опасности ее потерять. Призрак жены дразнил и насмехался. Мужчина напомнил себе, что Аяана – его пассажирка, и к тому же совсем юная, и постарался не обращать внимания на ее пальцы, исследовавшие его лицо, линию челюсти, губы. Она пахла водой, солью и чужеродностью, а еще землей и розами. Эта кожа, этот взгляд. Лай Цзинь понял, что цепи, сковывавшие его желания, спали.
