На краткое мгновение, пока говорил Мухиддин, перед глазами возникла тень Лай Цзиня. Аяана подумала: «Некоторые прокрадываются в сердце незаметно». Она рассмеялась, но невесело, после чего дрожащим голосом поинтересовалась:
– Теперь Пемба будет нашим домом?
– Она находится совсем рядом, на том же море.
– Дай поговорить с мамой.
– Сначала научи меня китайскому. Как сказать: «Океан теплый?»
– На мандаринском диалекте это звучит:
–
Они помолчали, будто соприкасаясь лбами, даже на расстоянии, будто Аяана могла прочитать недосказанное в его глазах. Затем трубку взяла Мунира.
– Ты счастлива? – спросила дочь у нее, но не получила ответа и поняла кое-что о страхе перед непредвиденными силами, способными отнять надежду, и выпалила наперекор жадной судьбе: – Я очень счастлива за вас!
– Я рада, – мягко, тихо рассмеялась мать.
– Кто мой родной отец? – неожиданно для самой себя прошептала Аяана. – Где мне его найти?
Повисла длинная пауза. Мунира слышала, что сказала дочь, но проигнорировала вопрос, вместо этого заявив:
– Уже очень поздно. Поговорим в следующий раз. Препоручаю тебя в Божьи объятия.
Потерянная.
Преследуемая быстротечностью единственной постоянной вещи – дома. Это не должно было значить так много, раз уж Аяана и сама хотела покинуть Пате. Но значило. И ощущалось как предательство. Выступил липкий пот. Тело содрогалось.
В голове набатом стучал один вопрос, ухудшая и без того болезненное состояние: «Кто я такая?»
Один ответ точно можно было вычеркнуть: врач, практикующий китайскую медицину.
Вдохновленная и ошарашенная резкой сменой направления в жизни матери, Аяана решила тоже начать формировать собственный мир. Море. Единственное, в чем она была уверена, – море. Только там всегда находилось место для девочки-изгоя.
Сразу после новолуния Аяана достала с высокого трехуровневого стеллажа первую же книгу – трактат о расстройствах, вызванных холодом, и уселась с ним на подоконнике. Хватит изучать географию китайских тел. Пора отложить в сторону надежду освоить меридианы и потоки энергии, целебные травы, ауры и гармонические состояния. Достаточно уже попыток понять что-то о ци, инь и яне, цигуне;
После того как Аяана уехала в Китай, Мухиддин долго страдал от безразличного отношения к нему Муниры и от ее резких выпадов при малейшей попытке заговорить с ней. Оставалось удовлетворяться едкими афоризмами:
Когда Мунира наконец открыла с оскорблениями на губах, Мухиддин, не говоря ни слова, затащил ее в кухню и толкнул к столу, на котором стояла миска с розовой водой. Душистая жидкость разлилась.
–
– Что тебе нужно? – прошептала Мунира, хотя собиралась вновь обрушить на его голову старую присказку про крокодила.
– Ты, конечно, – ответил Мухиддин и склонился, чтобы запечатлеть поцелуй на шее возлюбленной, после чего продолжил: – Поскольку я человек строгих взглядов, не одобряющий прелюбодеяние, мы должны пожениться.
Кровь прилила к лицу Муниры, и она попыталась оцарапать наглеца, разорвав его рубашку, а затем, охваченная противоречивыми эмоциями, простонала:
– Ты гиена!
Мухиддин утянул ее на пол за собой, и они сплелись телами, опрокинулись в бездну страсти и внезапного желания обладать.
– Ты нужна мне, – снова и снова повторял мужчина. – И всегда была нужна.
Теперь, когда остались только они, земля под ногами разверзлась, заставляя цепляться друг за друга и падать, падать.
Перед рассветом Мухиддин с Мунирой отправились к ночному морю.
– Здесь я впервые увидел тебя, – сказал он.
– Я не верю в мужчин, – призналась она.
Они говорили о потаенном.
Мунира поведала о том, что каждый день понемногу умирала, добавив напоследок:
– Нельзя убежать от собственной тени.
– Кто так решил? – спросил Мухиддин.
– Хватит. Мы оба знаем правду, даже когда обманываем других. Необходимо обсудить смерть, прежде чем осмеливаться говорить об одиночестве.
