Иллюзия, что манера видения зависит от географии, обрела новую силу, когда распространилась и на историю. Говорить о готическом или вавилонском человеке, а следовательно, о готическом или вавилонском видении не так опасно, как о китайском человеке и китайском видении – никто ведь не проверит. Готический человек – это не что иное, как воплощение того, что было передано нам готикой, то есть ее ценностей. Настаивать на существовании «готического человека» значит утверждать, что форма культуры в такой степени влияет на человеческие массы, что готический труженик по-братски ближе к святому Бернару, чем к современному труженику…
Но будем осторожны: не следует смешивать видение с популярными вкусами. Видение большинства заметно отличается от самых широко распространенных вкусов. Многочисленные почитатели «Сна» Детая не так, как он, смотрели на солдат Третьей республики, а бретонцы не видят себя в персонажах своих голгоф. Вполне вероятно, что буржуа из Гента с удовольствием воображал, что его жена похожа на «Мадонну» ван Эйка, но житель Шартра вряд ли смотрел на свою жену как на статую-колонну. Для нас видеть означает воображать нечто в форме произведения искусства. Всякое воображение подобного рода связывает реальную форму с той, что уже выработана искусством, будь то византийская мозаика, Рафаэль, почтовые открытки или кино. Но простое видение имеет иную природу. Охотник видит лес не так, как художник: его не интересует взгляд последнего, как того не интересует охотничья засада. Мастер, занимающийся изготовлением кларнетов, не приобретает особого дара слушать музыку. Между китайским домом, китайским предметом и китайской живописью существует достаточно глубокая связь, чтобы мы в конце концов поверили, что китаец видит пейзажи в китайском стиле, но если между джонками и домами в стиле пагоды и есть нечто общее, то китайский рыбак, не знакомый с живописью, не видит в рисунке волн повторение очертаний джонки, – он смотрит на них рыбачьим взглядом, то есть прикидывает, есть здесь рыба или нет. Дело в том, что взгляд знатока (независимо от степени его просвещенности) может быть связан с его отношением к произведениям искусства, тогда как взгляд человека, равнодушного к искусству, направлен лишь на то, что он делает или хочет делать.
С точки зрения художника, любые вещи – это прежде всего то, чем они могут стать в особой области, позволяющей им избежать смерти, но ради этого им приходится отказаться от одного из своих свойств – подлинной глубины в живописи и подлинного движения в скульптуре. Всякое искусство, претендующее на то, чтобы изображать мир, подразумевает систему редукции. Живописец сокращает любую форму до двух измерений холста; скульптор приводит любое движение – виртуальное или представленное – к неподвижности. Искусство вынуждено считаться с этой редукцией. Нетрудно вообразить себе скульптурный натюрморт – раскрашенный и похожий на оригинал, но вообразить себе, что он представляет собой произведение искусства, невозможно. Фальшивые яблоки в фальшивой вазе – это не настоящая скульптура. Подобная редукция, косвенно знакомая фантазийной живописи и мусульманской абстракции, необходима художнику, желающему как избежать сходства изображения с реальностью, так и сохранить это сходство. Раннее китайское искусство, на наш взгляд, вершина абстрактного искусства, оно умело извлекать из окружающего хаоса настолько убедительные схемы, что они и тысячелетия спустя встречаются в китайских формах; впрочем, эти схемы никак не связаны с особым видением, и, если в вазах появляется это видение, вместе с ним появляется и редукция. Для рождения искусства необходимо, чтобы отношения человека и изображаемых предметов имели иную природу, нежели в реальном мире. Вот почему цвет скульптуры редко имитирует реальную окраску вещей; вот почему каждый чувствует, что восковые фигуры (в наше время единственный пример полного подчинения иллюзии) не принадлежат сфере искусства; вот почему нельзя исключить, что через несколько столетий, будучи частично разрушенными временем, они войдут в ту же область, в какую мы включаем посредственные античные произведения, представленные в Национальном музее Бардо и найденные на затонувшем корабле; от долгого пребывания под водой они приобрели собственный загадочный стиль; это область, к которой принадлежит и шлем из Палермо с изображенными на нем воинами, в соседстве с ядовитыми устрицами приобретающими удивительный вид…
