Иллюзия непосредственной связи художника и его модели наиболее стойко держится в отношении зрелищных искусств. Пожалуй, музыканта меньше характеризует любовь к соловьям, чем художника – любовь к пейзажам. Мы видим инстинктивное выражение чувственной восприимчивости прежде всего в живописи, скульптуре и литературе потому, что эти искусства в нашем сознании связаны с созданием конкретных образов. А также потому, что дети, не имея никакого опыта общения с искусством, рисуют.
Впрочем, мы чувствуем, что ребенок, часто демонстрируя творческие способности, все-таки не является художником. Его талант владеет им, но он не владеет своим талантом. Его деятельность отличается от работы художника тем, что художник старается ничего не потерять, а ребенок ничего не ищет. Место мастерства у него занимает чудо.
Это чудо легкости, объясняемое тем, что его рисунок лишь наполовину адресован зрителю. Ребенок рисует для самого себя и никому ничего не навязывает. Он изначально вне истории, чего нельзя сказать о нашем отношении к его рисункам и акварелям. Но так же, как мы называем готикой не только стиль, общий для всех готических произведений, но и всю совокупность этих произведений, смутно воспринимаемых как живые, так же нам кажется, что и у детского искусства есть свой стиль. Оно отличается от готического и шумерского отсутствием эволюции, но напоминает творчество инстинктивного художника по имени Детство.
Тем не менее каждый понимает, что, переходя от коллекции детских рисунков к выставке или музею, мы покидаем область отчуждения от мира и делаем попытку завладеть миром. И мы мгновенно чувствуем, что быть человеком означает обладание; в этой области, как и в любой другой, возмужание равнозначно умению распоряжаться своими средствами.
Детские рисунки вызывают умиление потому, что в лучших из них, как в подлинном творчестве, мир утрачивает свою тяжеловесность. Ребенок в сравнении с художником – то же, что заглавный герой романа «Ким», во сне покоряющий город за городом, в сравнении с Тамерланом: по пробуждении его империя исчезает. Но искусство – это не сон, а покорение сна. Поэтому, когда ребенок встречает сопротивление со стороны реальности, его выразительность исчезает вместе с его беззаботностью. Обаяние детских рисунков объяснялось отсутствием волевого начала, появление которого его разрушает. От детского творчества можно ждать чего угодно, за исключением сознательности и мастерства: разница между детскими картинками и живописью такая же, как между их метафорами и Бодлером. Их искусство умирает вместе с их детством. Детские рисунки Эль Греко отличаются от его венецианских работ не степенью совершенства, а фактом его знакомства с венецианскими мастерами.
Не только детский рисунок заставляет думать, что художник желает изображать то, что он видит. О том же свидетельствует наивное народное искусство. Но у народного искусства есть свои традиции, такие же строгие, как у музейного. Часто оно выражается языком особого художника, обращенным к особому зрителю; Жоржену не составило бы большого труда если не гравировать, то рисовать батальные сцены по канонам академизма. Легко понять, почему это искусство не пытается соперничать с музейным; но почему оно не пытается по примеру примитивистов добиваться иллюзии собственными средствами? Оно это отвергает. Народные художники старательно запечатлевают то, чего никогда не увидят. Если они отказываются изображать святых ради какого-нибудь городишки, то делают это не потому, что стремятся показать перспективу, а потому, что их интересует феерия. С тех пор как мы начали более или менее серьезно изучать их творчество, больше не имеет смысла рассуждать о том, что копирует стиль, с византийской страстностью отвергающий реальность; стиль, на протяжении долгого времени озабоченный только тем, чтобы изображать персонажей «Золотой легенды», царицу амазонок, дома Каде Русселя и замок Кота в сапогах.
