Формы – часто достаточно разнообразные – наивного искусства тоже подчиняются традиции, которую было бы неосмотрительно сводить к одной только наивности. Они к началу ХХ века едва-едва осмелились избавиться от закрученных вверх усов. Разумеется, художнику-любителю вряд ли удастся хорошо скопировать «Джоконду», но это не значит, что он никогда не видел ничего, кроме лица своей матери, картины своего сада в пригороде и того, что имеет перед глазами. Какие из своих картин он пишет, глядя на репродукции, и не обязательно лубочных картинок, но, например, подсмотренные в журнале «Иллюстрасьон»? Наивное искусство сентиментально, но не всякое сентиментальное искусство инстинктивно. Случайно ли персонажи наивного художника похожи уже не на восковые фигуры, а на манекены? Ярмарочные художники отлично знают свои любимые сюжеты – от видов Ривьеры до крокодилов, от солдат до свадеб, от Жюля Верна до Деруледа, – как и стиль этих сюжетов. Достаточно сравнить наших примитивистов с персидскими и китайскими, а также с фигурами, которые ислам начинает признавать в своих средиземноморских портах. Чтобы понять, где кончается инстинкт народных художников, полезно сопоставить изображения славянских художников-католиков со славянскими православными; их разделяет какая-нибудь сотня километров, но мы видим две принципиально разные школы живописи: поляк отличается от русского больше, чем от бретонца… А наивное русское искусство по стилю напоминает иконопись, а не Таможенника Руссо.
На последнем остановимся подробнее. Верно ли, что он наивно писал то, что видел? Нам знакомы его эскизы, в которых отсутствует его внимание к деталям. Неуклюжий или нет (иногда скорее неуклюжий) стиль его лучших работ так же тщательно выверен, как стиль ван Эйка. Чтобы убедиться, что «Заклинательница змей», «Парк Монсури» и «Лето» – старательно выписанные произведения, хотя их проработка отличается от традиционной, достаточно отбросить предрассудок, согласно которому наивность содержит [12]
Складывается впечатление, что он возник ниоткуда, но он не «соперничает» с наивной живописью Второй империи, как Тинторетто соперничал с Тицианом. Он любит эту живопись, имитирует ее, основывает на ней свое искусство, отходит от нее и открывает свою собственную художественную область, но никогда окончательно с ней не порывает. Если его первые работы вполне вписываются в ее русло, то «Заклинательница змей» совершенно ей чужда. К тому же любительская живопись – это не Тициан… Другие художники-примитивисты, например Серафина, в большей, чем он, степени отстраненные от духа истории, как будто действительно работают в некоем вневременном пространстве и обладают чрезвычайно редкой способностью продолжать, обогащая, детское искусство. Но вопрос видения заботит их не больше, чем авторов детских рисунков. Очевидно, что Серафина нуждалась в цветах, чтобы писать картины, а не в картинах, чтобы изготавливать цветы.
Иллюзию полного согласия между художественной выразительностью и обыденным видением активно поддерживал самый распространенный живописный жанр – портрет. Христианство, рано оценившее портрет, затем его потерявшее и снова обретшее, уделяло достаточное внимание душе, чтобы вдохнуть ее в портретную форму: еще готические художники порой придавали Деве Марии облик, требуемый донатором. Какое значение могло иметь внешнее сходство где-нибудь в Индии, где верили в переселение душ? Индивидуализм, характерный для христианства, а затем для Возрождения, будет поддерживать важность портрета с XV по XIX век, и не исключено, что именно его престижем объясняется любопытная традиция, вынуждавшая Шардена писать персик похожим на персик, а Коро – пейзаж, похожий на пейзаж…
