Голоса безмолвия полностью

Что бы ни заявлял художник, он никогда полностью не покоряется миру и часто заставляет мир покориться тому, чем его замещает. Стремление к преображению неотделимо от природы художника. Простодушные теоретики вазы с фруктами не желают видеть, что натюрморт связан не с ранними цивилизациями, а с поздними культурами и что наши художники пишут не фрукты, а современные натюрморты, сменяющие один другой как робкие или дерзкие иконы! Пока лицо не превратилось в натюрморт, портрет превращался в произведение искусства, если открывал или подчеркивал то, что начинается, когда заканчивается воспроизведение черт. Наше отношение к объекту меняется в зависимости от смысла или функции, которые мы сообщаем объекту: древесина может быть деревом, идолом или доской. Изображение живых форм появляется не тогда, когда человек покоряется своей модели, а когда покоряет ее себе с помощью экспрессивного знака: лобковые треугольники, занимающие большую часть живота у критских или месопотамских статуэток, связаны с идеей плодородия, а не с изображением конкретных женщин. Параллельно с распространением форм в мире идет распространение смыслов, но сам по себе мир не означает ничего потому, что означает все. Жизнь сильнее человека в своем многообразии, автономии и в том, что представляется нам хаосом или судьбой, но каждая из ее форм слабее человека потому, что ни одна из живых форм не равнозначна жизни. Пусть житель Древнего Египта был связан с вечностью, но в чертах его лица и его походке это никогда не отразилось бы так, как отражено в его статуе. Если мир сильнее человека, то значимость мира так же сильна, как сам мир: каменщик, строивший собор Парижской Богоматери, был неинтересен скульптору потому, что ходил и был живым, но если он был живым, значит, он не имел отношения к готике.

Таким образом, стили – это смыслы; мы видели, как они боролись один с другим и как сменяли один другой, но мы также постоянно наблюдаем, как они вместо неведомой системы мира настойчиво предлагают внутренне непротиворечивую логику своих «изображений». Каким бы сложным и рваным ни хотело видеть себя искусство – даже искусство Ван Гога или Рембо – по сравнению с хаосом и жизнью оно целостно, и, чтобы заставить его заявить об этом вслух, достаточно такой малости, как несколько веков… Любой стиль создает собственную вселенную, сопрягая элементы мира, позволяющие направить этот мир к сущностной части человека.

Почти символическую демонстрацию этого мы видим в сюжете Страшного суда. Ничто в флорентийских статуях Христа, до того изваянных Микеланджело, не предвещало появления странного колосса, карающей рукой отправляющего в вечную тьму грешников, восставших из эфемерного могильного мрака. Этот жест был изображен на одном из последних творений Фра Анджелико, в соборе Орвието; еще напоминающий благословение, он, кажется, обращен к ангелам, и его трансформация – одна из самых значимых в истории живописи. У Микеланджело отчаявшаяся толпа устремляется к центральной фигуре Христа, к боку которого прижимается беспомощная Богоматерь, и все в этой фреске, включая свет, заливающий мощный, в два раза крупнее принятого тогдашним каноном и достойный Геракла торс Христа, способствует превращению копошащейся людской массы Иосафата в триумфальный кортеж героя. Но это именно Суд: герой – не какой-нибудь Ахилл; все здесь – его жест, толпа, над которой он господствует, разлитое вокруг ощущение смерти, сочетание охры с темно-голубым, несмотря на множество обновлений не изменившее ощущения библейской ночи, – придает произведению интонацию псалма. Герой, в котором очень мало от Христа, очевидно принадлежит к Богу.

В Библии Сикстинской капеллы Христу отведена более чем скромная роль. Весь свод капеллы ждал его прихода, но, когда (тридцать лет спустя) он появился над алтарем, времена изменились. Этому героическому сетованию – единственному, знакомому мировой живописи, – неведом трепет жалости, вкладываемый Рембрандтом в руки Христа, как и в грозные руки его пророков: Рембрандт – человек всей Библии. Но чем в случае подобной развязки человеческой истории становится Боговоплощение? Этот торжествующий Мессия родился не в хлеву, он не подвергался осмеянию, не преломлял хлеб с опечаленными учениками в Эммаусе. Он не был распят вместе с двумя разбойниками. В каком сверхчеловеческом уничижении к нему присоединились святые, сегодня окружающие его, словно грозная королевская гвардия? Под трубные звуки из иного мира, способные обрушить любые стены, гаснут горевшие веками светильники в Рождественских яслях, Вифлеемская звезда и гений Джотто. Сочувствующие животные вокруг яслей – снова не более чем животные, и осел не будет молиться, сложив уши крестом… Боговоплощение превращается в испытание и момент унижения.