Слуги рихта Фитбутского первыми встретили приезжих гостей. Их было около пяти, и они занимались каждый своим делом. Добротная бабка Ниффа, одетая в сотни пышных юбок, была нянечкой двум юным мэйсам и сыну почитаемого вархала. Она развешивала в этот час на веревке постиранное белье, что трепал довольно сильный ветер. От неожиданности ее пухлые пальцы разжались, и тонкая белая сорочка, подхваченная северными завывающими потоками, устремилась прямиком в пропасть. Ниффа ухнула, но не побежала вслед. Две более юных служанки возделывали земляную делянку чуть дальше огороженного дворика. Мужчины, расположившись ближе к лесу, звонко кололи дрова, предположительно напиленные из ервитового оранжевого дерева.
Дом старосты Мирдо был двухэтажным и сложенным из серых булыжников с каменного побережья. Булыжники скреплялись раствором из апакийской глины и смолы великих Торбитов, что делало конструкцию довольно прочной и крепкой. В оконные проемы были помещены деревянные рамы. Полупрозрачная чешуя рыбы Чуди в них прелестно переливалась на лучистом солнце.
Когда на крыльцо вышел сам Мирдо, одетый по обыкновению как простой крестьянин, Армахил воззвал к благосклонным богам. Ну хоть он не выглядел таким чопорным, как Вильвин.
Старик почти камнем выпал из кареты, но, отряхнувшись, душевно расплылся в улыбке. Он подымался к вершине утеса, борясь с натиском упрямого ветра, а Вильвин бесцеремонно его обгонял. Сабис с опаской плелся за стариком, приближаясь к дому своего прежнего хозяина. Кто-кто, а рихт колонии никогда не питал к нему симпатии. Но симпатию питали к нему его дочери, что, завидев юнца из оконца второго этажа, устремились по лестнице вниз, обгоняя и свою мать, и домашнего пса Орто.
Когда девушки выбежали из дома, ветер взлохматил их русые волосы, и от того, что они были близняшками, одетыми в одинаковые голубые кружевные платья, сложно было разобрать, где была Эфона, а где ее сестра Лакуэль. Со всех ног девчушки ломанулись навстречу к Сабису, так что ленточки в их волосах заколыхались. Голос Ниффы, возложившей руки на талию, прервал их бег.
– Юные мэйсы! – воскликнула она. – Вы дочери благородного рихта, а не подзаборного пьяницы! Вернитесь в дом!
Перечить нянечке было делом запрещенным, и потому мэйсы, поклонившись пришлым гостям, с грустью на лицах вернулись в тоскливые стены.
Когда Армахил достиг Мирдовского крыльца, Вильвин уже получал комплименты от хохотушки Порсизы. Она хвалила его за прямую осанку и здоровый статный вид, что сейчас нельзя было сказать об Армахиле.
«Даже перстня не надел», – подумал старик, обернувшись в сторону Сабиса:
– Смелей, мой юный друг, я намерен тебя хвалить.
С таким доброжелательным посылом Сабису стало легче дышать, и он поравнялся с престарелым другом.
– Мы самые лучшие на Салксе, – сказал он.
– Увы, среди нас уже нет Бирви, – добавил старик, и Мирдо тоже погрустнел.
Порсиза с хитростью рыжей чармы[27] проворно переключилась на Армахила, взяв его за дряхлые персты.
– О великий старейшина Кэра-бата, – сказала она, принимая только его в этой должности. – Вы наконец-таки на нашем крыльце. Я безумно рада.
– О, дорогая Порсиза, – улыбнулся ей старик. – Твой давешний бунт на песчаной Тартамэ – самое что ни наесть геройство. Я горд тобой, как и она была бы горда тобой.
Слова окрасились печалью, когда речь зашла о Бирви, и Порсиза прослезилась.
– Какие ветра ее туда занесли. Ну скажите, какие?
– Ну хватит уже стоять на пороге, – оборвал ее слезы Мирдо. – Вильвин, мой друг, ступайте в дом.
Молодой эмпиер, подхваченный под руку Порсизой, вошел в дом. Но не старик. Он, прежде чем пересечь порог, решил замолвить словечко о Сабисе, дабы не повторилась такая же неудобная ситуация, которую они испытали в дороге.
– Уважаемый друг, – сказал он, – твой ученик – самое ценное открытие этих мест.
Армахил поставил парня перед собой, отчего Сабис засмущался.
– Прошу относиться к нему так же, как ты относишься ко мне, – руки старика легли на плечи юноши. – Верь моему слову, он нас еще многим удивит.
– Хм, – покосился на Сабиса Мирдо. – Ну что же, юноша, прошу и вас в дом.
Парень нерешительно, но все же пересек порог рихтовской обители, чуть ли не столкнувшись лицом к лицу с Руфусом – восемнадцатилетним светловолосым сыном старосты.
На приветствие парня Руфус промолчал, но не потому, что был невеждой, просто не мог говорить – то были последствия бурой лихорадки, которой он тяжело переболел в детстве.
Они разошлись, и в дом вошли старые друзья, погрузившись в затененность серых стен.
