Промелькнув по коридору вплоть до пористой арки, они завернули за угол и вошли в тесные покои злоумышленника. То была небольшая каморка, обставленная мебелью из белого камня. Комната Фалкских детей была куда больше и намного богаче. Мальчик сразу это заметил и печально вздохнул.
– Здесь не с кем играть, – уныло проскулил он.
Но советник предусмотрел и это, указав на череду металлических клеток, полных разноцветными пташками.
– Ты можешь играть с ними, – ответил он. – А если я тебе дам вот этот прекрасный клинок, то твои игры станут намного интересней.
Ручонка Фимиса обхватила рукоять клинка, и в детских глазках сверкнул пламенеющий огонь забавы.
– А главное, – продолжил Урто, – не жалей их. Им не больно. Все на этом острове служат таким, как мы.
На секунду малец покачнулся, и по его лицу потекли крупные капли пота.
– Мне снова плохо, – проскулил он. – Нужно позвать лекаря.
Урто, поджав губы, погладил его по голове.
– Ни в коем случае, – напугал он дитя. – Тебя тут же убьют, как только заприметят твою сыпь.
Паренек безоговорочно верил его словам и правильно делал, в этом он ему не врал. Но врал во многом другом. Во-первых, что убивать птиц весело, они исцарапали руки юному Фимису. А во-вторых, что любил его как собственного сына.
Ближе к ночи Урто оставил Фимиса одного, уложив спящего щенка на каменное ложе. Ох, как он молил, чтобы Фалкс, приведите его боги к смертному одру, оставался таким же отстраненным отцом, как и прежде. Правитель никогда не проведывал своих сыновей. Всем этим занимался Урто. И теперь во всем этом он видел будущую выгоду. Но одного глупец не учел: за тельцем Фалкского выродка наблюдал дух не упокоенной Гирды, в момент вытеснившей детскую душу ко всем существующим чертям.
Она сделала это безжалостнее любого монстра, ведь знала, что в стенах Гербитума не растят ничего хорошего.
Парень издал писк, борясь с ее хищным натиском. Его вывернуло наружу всеми теми сладостями, что он ел, изгибало как безвольную марионетку, а потом вытолкнуло прочь. Повидать своими глазами этот жестокий урпийский мир.
Поместье «Урвиншот» на дальнем северном берегу острова Салкс считалось пристанищем забытых душ еще тогда, когда сама королева Ления вступила на его порог. Ее интерес заключался в том, чтобы обговорить со старым рихтом, владельцем этих стен, все тонкости будущего брачного союза ее дочери. Наследница должна была обзавестись потомством, а семя рихта, не связанного с королевой родством, было подходящим для всего этого. Юную Вессанэсс никто и не спрашивал. Все помнили те дни, когда старик Гарбус Вальенский, повенчанный на тот момент со взрослой женщиной из народа, грезил мечтами о северной башне Батура и месте в совете для своей взрослеющей дочери Ферты Гиз. Он пошел на это все, беспринципно нарушив заповеди шестипалого Бога, повинуясь единственному желанию, желанию скорой наживы. Тогда наследница Салкса понесла в своей утробе дочь Калин. Но, как показывает будущее, цели старика остались недостигнутыми.
Он лишился всех привилегий, когда властвующая королева потеряла всякую разумность. В замке высшей крови не было более ему места. Но все же его дочь, мэйса Гиз, вступила в должность аплеры.
Кэруны всегда судачили о роде Вальенских как о проклятии салкских земель. Поместье «Урвиншот» не стало исключением.
В его стенах умерло столько слуг, что болтуны Иссандрила сложили об этом месте ужасные истории. В одних старый рихт представлялся демоном тьмы, пожирающим юных дев. В других, рожденных совсем недавно, самим Нипрагом, покусившимся на великий трон. Но только он сам знал, что ни к чему из перечисленного не имеет никакого отношения, а просто желает дожить свои последние мирные дни.
Серый одноэтажный дом из обтесанного камня мостился на пятаке в тринадцать шагов и ветшал на глазах. Кое-где отвалились углы, покосились оконные рамы, да и крыша постоянно текла, когда сезон дождей приходил в эти места. Но старик более не сетовал на все это. Поместье ветшало, как и он, и то было неизбежным процессом. И если дом все же можно было восстановить, заплатив плотнику солидную сумму в семьсот изумрудных пет, то с телом доживающего рихта все давно было кончено. Впрочем, и на дом достатка не было.
За домом ветхими, вонючими строениями находилась пара загонов для скотины, предположительно трехрогих иргейнских овец. Но навряд ли хозяин мог похвастаться большим стадом. Он имел небольшой огород, на котором в навозных грядках кустились побеги бобовой эскии, ползучей Шрйку и прочих овощей. Служанки, то кухарки, то огородницы, заботливо выпалывали от сорняков владения старого рихта. Гатвонги в числе двух состарились и совсем позабыли, кем они являлись. Единственный прок от них заключался в увеселительных беседах со стариком, при которых ковши с медовухой не выпускались из дрожащих рук. Но когда в поместье приезжала юная аплера, о пьянстве приходилось забывать.
Вот и сейчас она была на пороге семейного дома, который так усердно обустраивала ее мать и так быстро развалил отец.
