Колокольчик на двери прозвенел, и горбатая Рута – старуха, воспитавшая ее, кряхтя, отворила дверь.
Юная мэйса выглядела взволнованно, хоть и пыталась скрыть это от нянюшки. Та сразу заподозрила что-то неладное, на то она и воспитывала девчушку с малых лет, чтобы вот так вот, запросто, определить на глаз ее терзания. И, проскрипев как старое колесо, впустила возвратившееся дитя.
Задавать вопросы вот так с порога было делом негожим, но обнять свою крошку руками полными и мозолистыми считалось ею знаком верности и любви. Нянюшка заключила Гиз в объятия, так что у девушки перехватило дыхание.
– Ай, ты моя ягодка, – нежно произнесла она. – Сейчас, сейчас, и накормлю, и напою.
Когда Рута отпрянула, Ферта попыталась найти равновесие, старуха совсем выбила почву из-под ее ног.
В затененном коридорчике, стоял стойкий запах дисовой травы вперемешку с резкостью медовухи. На стене впереди алело древо рода Вальенских, охотников, рихтов и даже убийц.
«Он опять пил», – подумала Ферта, окликнув старого рихта.
Кряхтение в дальней комнате, где была его спальня, разоблачило старика.
– Рута! – воскликнула аплера. – Чай в комнату, пожалуйста.
Из дальней кухни послышался голос похихикивающей нянюшки.
– Сию минуту, моя ягодка!
И со скрипом прогнившего пола Гиз вошла в покои отца.
Он лежал недвижно в постели с чепцом на голове, что делал его вид чересчур комичным. К старческому боку в успокаивающем мурлыкании прижималась домашняя прирученная рысь, поджавшая в наслаждении свои уши.
– Моя дорогая, – просвистели его легкие, чему мэйса совершенно не удивлялась.
Столько курить и ждать иного было делом глупым.
– Садись, садись на край, – похлопал он по постели, и, хвала великой кэре, покрывало было не пыльным.
Удрученная состоянием отца, аплера, шагнув к постели, в первую очередь раскрыла занавески большого окна, что находилось прямо над его головой, и рассеянный свет пал на морщинистую кожу.
– Плохо выглядишь, – сказала ему. – Ох, не пил бы.
Старик рассмеялся.
– Что же мне останется тогда? – спросил он ее. – Все и так движется к концу.
– В этом ты прав, – заключила Гиз, присев на край постели. – Я немного запуталась в том, что делать дальше.
В этот момент Рута с подносом в руках принесла им чай, походкой косолапого медведя пробираясь сквозь дебри захламленной комнаты.
– Вот, какой горячий, – нежно шептала она. – Разлит по драгоценным чашам, между прочим, принадлежащим твоей матери, – она поставила поднос на кровать и похлопала мэйсу по плечу.
– Я помню, нянюшка, – сказала Гиз, всматриваясь в красный цвет обрамленного на чашах камня.
Они переглядывались секунд десять, пока до Руты не дошло – молодая госпожа хочет остаться с отцом наедине.
Нянечка покинула покои, обещая вернуться тогда, когда понадобится.
После ее ухода разговор продолжился, и отец выслушал свое обеспокоенное дитя.
– Апакин не принес ему ответы, – сказала аплера. – Лишь только больше вопросов. Всем очевидно, и Эбусу тоже, что королевский клинок был украден, а вор посещает сокровищницу будто свои покои. Я не сомневаюсь, что недоумок будет осматривать хранилище так пристально, как только сможет. И я боюсь, папочка, что порядком наследила.
Рихт Гарбус взял ее за руку, и рысь, раздраженная этим, фыркнув, убежала прочь.
– Если бы ты тогда не нашла способ добыть три тысячи изумрудных пет, – просипел старик, – мой карточный долг не был бы уплачен. Мы лишись бы поместья, а я наверняка и своей жизни. Ты же знаешь, насколько кровожадны головорезы Иссандрила.
– Кто дернул тебя связаться с игроками и шулерами, – раздраженно упрекнула его мэйса. – Средств и так нет, а ты пьешь и ставишь свое существование под угрозу.
Старик покашлял в чепец, который стянул с лысой головы.
– Никто и не заметил пропажу такой незначительной суммы, – ответил он ей. – Но скажи, на кой тогда тебе понадобилось прихватить с собой именной королевский клинок? А потом еще вручить его беглому преступнику.
– Преступнику, который умудрился сбежать, несмотря на то, что я перерезала ему горло.
Ферта посматривала в окно, за рамой которого усилившийся ветер раскачивал огородное пугало. Оно, трепыхаясь сотней лоскутов и жестянок, клонилось на шесте и подымалось вновь, словно трубя во все концы: вот она преступница, здесь, здесь, здесь.
– Я отправляла доверенных кэрунов на поиски тела, – сказала она. – Так вот его нигде нет.
Старик, прокряхтев, приподнял торс, так что смог детально рассмотреть лицо дочери. Она выглядела опасливо и испуганно, хоть и давеча не показывала этого.
– Его могли сожрать хищные тибулы[28], рыси, любая прожорливая тварь, – он потянулся за самокруткой, лежащей на прикроватной тумбе, но мэйса раздраженно хлопнула его по рукам.
– Потерпи, покуришь, когда я уйду! – фыркнула она, раздраженная его зависимостью, так, что за дверью послышались шажки…
– Хорошо! Хорошо, – пробухтел старый рихт. – Я слушаю.
