Я вернулся и увидел бабушку. Она подставила лицо под солнечные лучи и выглядела довольной. Тополиные листья плавно падали с деревьев, закручиваясь в потоке воздуха и мягко ложась на воду. Время от времени проплывали люди на плотах, голубых плотах, желтых, их смех и разговоры подхватывало и несло по реке, словно они сопровождали труп, плывущий следом.
– Ну что, перекусим? – спросил я.
– Попозже, если, конечно, ты не голоден. В августе здесь пахло совсем по-другому. Я думаю, что-то происходит, когда листья начинают желтеть, в воздухе пахнет сидром, а старые стволы пахнут вчерашним дождем.
Дождь вчера шел всего две минуты. Бабушкины чувства обострились, чтобы запомнить как можно больше деталей до того, как она умрет.
Я снял обувь, носки, закатил штаны и перешел реку. Я был на глубине в несколько дюймов, когда зазвонил мой телефон. Я повернулся и увидел, как бабушка нащупывает телефон как раз там, где я оставил коробку с ланчем. Ну ладно. Я пошел дальше и заметил трех белых пеликанов, которые стояли среди брошенных машин на другой стороне реки. А я думал, что они уже улетели на юг. Я достал со дна несколько плоских камней и один за другим пустил их на середину реки. Кусок бутылочного стекла прыгнул пять раз, и тогда я вернулся к бабуле.
– Звонили из участка.
– И что?
– Они просили передать тебе, что это был обманутый жених. Он прыгнул в каньон Янки Джим в воскресенье. А сегодня…?
– Среда.
Течение несло его со скоростью примерно пару миль в час.
– С чего они взяли, что ты беспокоишься об обманутом женихе, который прыгнул в каньон Янки Джим?
– Из праздного любопытства, – резко ответил я.
– И шериф звонил, чтобы с тобой поделиться? Я ничегошеньки не понимаю.
Я не собирался позволять бабуле испортить наш пикник, заставив меня рассказать то, что я видел. Поэтому я открыл коробку с ланчем, расстелил салфетку у нее на коленях, сделал сэндвич, достал нарезанные огурцы и миндальное печенье.
– Что это? Пахнет как ветчина со специями, – бабушка приподняла половинку сэндвича.
– Это она и есть.
– Какая же я голодная.
Она не лукавила: слопала всё в один присест.
– Я догадываюсь, что тебя застукали за вождение в пьяном виде.
Ты этого не видишь, но слышишь, и я полагаю, что миссис Девлин в этом уверена.
– Да, бабушка. Сел пьяный за руль.
Конечно, тогда я не воспринял это серьезно, но втайне благодарил Бога, что это не опубликовали в газетах. Когда ты работаешь с маленькими детьми, нужно совсем немного, чтобы довести родителей до паранойи: их уже мучает совесть за то, что они оставили своих любимых детей с незнакомыми людьми в таком месте, где маленькие озорники легко могут получить пулю в лоб или оказаться похищенными.
В семьях вроде моей, бабушки маячат где-то на заднем плане, как снежный человек. Я всегда думал, что она мое благословение, и до сих пор часто задаю себе вопрос, не из-за ее ли влияния мой отец превратился в депрессивного болвана. Он был умственно отсталым и никогда бы не заработал и десяти центов, но бабуля давала ему неплохие суммы и держала его около себя на коротком поводке, не отпуская далеко от своей юбки. Он целиком посвятил себя акварелям (так он сам говорил). В подвале их была куча. Его небольшой дом был пуст, если не считать картин с цветами, кроликами, щенками и закатами, висящих на каждой стене. Бабуля не сомневается в том, что и там была подпольная лаборатория.
Может быть, и я чувствовал то же, что и он, глядя на бабушку, которая до сих пор сидела с прямой спиной, держа в руках половину сэндвича («Я надеюсь, ты мыл руки перед тем, как трогал мою еду»), и вдыхала сильный запах тополей, водяного кресса, растущего в ручейке, впадающем в широкую искрящуюся реку. Я думал о проплывающем мимо утопленнике, раскинувшем руки как летучая мышь. Именно бабушка когда-то объяснила мне, что у каждой реки есть свой запах, и пока одни благоухают, другие источают невыносимое зловоние и исчезают в пустынях, чтобы их больше никогда не видели.
