– Тепло огня, книги, уют, надежные стены, защищающие от бури, наши коты на медвежьей шкуре… Мунлайт, – сказал как-то Барни, – была бы ты счастливее с миллионом долларов?
– Нет, даже вполовину. Я бы заскучала от обязанностей и условностей, которые приходят с деньгами.
Декабрь. Ранний снег и Орион. Бледные всполохи Млечного Пути. Настоящая зима, чудесная, холодная, звездная. Как прежде Валенсия ненавидела зимы! Скучные короткие дни без единого события. Долгие холодные одинокие ночи. Спина кузины Стиклс, которую вечно надо натирать. Жуткие звуки, которые она издавала, полоща по утрам горло. Ее вечные жалобы на дороговизну угля. Мать, докапывающаяся, допытывающаяся, обиженная. Бесконечные простуды и бронхиты – или страх перед ними. Мазь Редферна и фиолетовые пилюли.
Ныне она полюбила зиму, которая в Чащобе была прекрасна – почти невыносимо прекрасна. Дни чистого сияния. Вечера, подобные колдовскому кубку, до краев налитому зимним вином. Пылающие по ночам звезды. Холодные изысканные рассветы. Причудливые узоры на оконных стеклах Голубого замка. Лунный свет, тлеющий серебром на стволах берез. Клочья рваных, закрученных, изумительных туч ветреными вечерами. Великое безмолвие, строгое и пронзительное. Сверкающие драгоценностями дикие холмы. Солнце, внезапно прорывающееся между облаками над длинным белым Мистависом. Ледяные серые сумерки, тишину которых нарушает вой снежной бури, когда уютная гостиная, освещенная языками пламени, с дремлющими котами, кажется уютней обычного. Каждый час приносил открытия и чудеса.
Барни загнал Леди Джейн в сарай Ревущего Абеля и учил Валенсию ходить на снегоступах – Валенсию, которая должна в это время года лежать с бронхитом. Но она даже ни разу не простыла. Позже зимой сильно простудился Барни, и Валенсия ухаживала за ним, опасаясь пневмонии. Ее собственные простуды, казалось, миновали вместе со старыми лунами. У нее не было даже бальзама Редферна. Она предусмотрительно купила баночку мази в Порте, но Барни со злостью выбросил пахучее снадобье прямо в замерзший Миставис.
– Больше не приноси сюда эту чертову дрянь, – коротко приказал он. То был первый и последний раз, когда он резко говорил с нею.
Они отправлялись в долгие прогулки сквозь сдержанное безмолвие зимнего леса, через серебряные замерзшие дебри и повсюду находили красоту.
Иногда чудилось, что они неведомо как оказались в зачарованном мире из хрусталя и жемчуга, среди белых сияющих озер и небес. Чистый, потрескивающий от холода воздух почти дурманил.
Однажды они изумленно замерли перед узким пространством меж рядами берез. Каждая ветвь была облеплена снегом. Вокруг сверкал сказочный лес, словно высеченный из мрамора. Тени из-за бледности солнечного света казались тонкими и призрачными.
– Пойдем отсюда, – сказал Барни, поворачивая обратно. – Мы не должны осквернять это место своим присутствием.
В другой раз, вечером на просеке, они увидели сугроб, издали похожий на женский профиль. Вблизи сходство терялось, как в сказке о замке короля Иоанна, и сугроб выглядел обычной бесформенной кучей. Но при взгляде с правильного расстояния, под определенным углом очертания были настолько совершенны, что, выйдя к этому белому изваянию, мерцающему на фоне темного соснового леса, оба вскрикнули от изумления. Низкая благородная бровь, прямой классический нос, совершенной формы губы, подбородок и скулы, выпуклости груди. Можно было подумать, что снежное чудо ваял с богини сам дух зимних лесов.
– «Красота, воспетая, запечатленная, созданная Древней Грецией и Римом…»[25] – продекламировал Барни.
– Только подумать, что никто, кроме нас, не видел и не увидит ее, – вздохнула Валенсия.
Иногда ей казалось, что она живет в книге Джона Фостера. Глядя вокруг, она вспоминала некоторые отрывки, помеченные в новом его опусе, который Барни принес из Порта, заклиная, чтобы она не вынуждала его это читать или слушать.
«Палитра зимнего леса невероятно тонка и неуловима, – вспоминала Валенсия. – Когда короткий день близится к концу и солнце трогает вершины холмов, кажется, что над лесами сгущаются не сами краски, но их душа. Все вокруг бело, однако создается иллюзия мерцания розового и фиолетового, опалового и лилового на откосах, в лощинах и вдоль кромки леса. Вы ощущаете присутствие цвета, но при первой же попытке его уловить он исчезает. Краем глаза вы замечаете, что он таится то тут, то там, где мгновение назад не было ничего, кроме бесцветной чистоты. Лишь когда садится солнце, наступает его время. Тогда багрянец разливается по снегам, окрашивая холмы и реки, охватывая пламенем стволы сосен. Несколько минут явленного откровения – и все исчезает».
– Интересно, бывал ли Джон Фостер на Мистависе зимой? – гадала Валенсия.
– Вряд ли, – хмыкнул Барни. – Подобный вздор обычно сочиняют в теплом доме или на какой-нибудь задымленной городской улице.
– Ты слишком суров к Джону Фостеру, – рассердилась Валенсия. – Никто не сможет написать того, что я читала тебе вчера вечером, не увидев сначала это своими глазами.
– Я не слушал, – буркнул Барни. – Говорил же тебе, что не стану.
