Жизнь не стала однообразной. Иногда между ними разгорались небольшие, но жаркие споры, не имеющие ничего общего с раздраженными пререканиями. А порой к ним наведывался Ревущий Абель, в неизменной клетчатой шапке, с припорошенной снегом рыжей бородой. Заглядывал на вечерок, а то и на целый день. Он приносил с собой скрипку и играл, к удовольствию всех, кроме Банджо, который терял рассудок и прятался под кровать. Порой Абель и Барни беседовали, пока Валенсия варила для них леденцы. Или молча дымили трубками, как Теннисон на пару с Карлейлем[27], пока не прокуривали весь Голубой замок, вынуждая его хозяйку искать спасения на улице. Иногда весь вечер упорно играли в шашки, обходясь без слов. Или все трое грызли принесенные Абелем толстокожие яблоки, красные, с шершавым коричневатым налетом, под тиканье веселых часов, отсчитывающих минуты радости.
– Тарелка яблок, огонь в камине да добрая книга – чем не замена Небесам? – провозглашал Барни. – Каждый может при жизни сподобиться золотых улиц. Давайте-ка ударим по Кармену[28].
Стирлингам стало проще числить Валенсию мертвой. Теперь до них не доходили даже смутные слухи о ее появлениях в Порте, хотя ей с Барни и случалось добираться туда на коньках, чтобы сходить в кино, а после – в нарушение всяких приличий – прямо на улице подкрепиться хот-догами, купленными в вагончике на углу. Вероятно, никто из Стирлингов даже и не думал о ней, кроме кузины Джорджианы, которая часто не спала по ночам, беспокоясь о бедной Досс. Не голодает ли девочка? Не мерзнет ли по ночам? Не изводит ли ее этот ужасный человек?
Валенсия по ночам не мерзла. Проснувшись, она нежилась в постели, наслаждаясь уютом зимней ночи на маленьком острове посреди замерзшего озера. Все ее прежние зимние ночи были холодными и долгими, а пробуждения – безрадостными, полными сожалений о пустом и унылом прошедшем дне и таком же пустом и унылом дне предстоящем. Теперь же она посчитала бы потерянной ту ночь, в которую не проснулась, чтобы на полчаса отдаться ощущению счастья, пока Барни спокойно дышал рядом, а сквозь открытую дверь подмигивали в полумраке тлеющие в камине головешки. Славно было ощущать, как маленький Везунчик в темноте запрыгивает на кровать и, урча, устраивается в ногах. Только не Банджо – этот так и сидел возле огня, суровый, словно задумчивый демон. В такие моменты он казался мудрым, но Валенсия предпочитала видеть кота бесшабашным.
Кровать стояла прямо у окна. В крошечной комнате ее больше некуда было поставить. Лежа в постели, Валенсия видела Миставис сквозь прижавшуюся к окну большую сосновую лапу. Белый и блестящий, словно тротуар, выложенный жемчугами, или темный и страшный в бурю. Иногда сосновая лапа дружелюбно постукивала по оконному стеклу, иногда Валенсия слышала легкий свистящий снежный шепот за стеной. В иные ночи весь мир снаружи казался погруженным в безмолвие. Но бывало, что сосны величественно гнулись от ветра. А еще бывали ночи, что сияли звездами под веселый и капризный свист ветра, носившегося вокруг Голубого замка. Ночи, задумчивые в преддверии бури, оглашаемые низким и жалобным, загадочным воем поземки, скользящей по поверхности озера. Валенсия пропустила много часов хорошего сна ради этих таинств, тем более что могла сколько угодно спать по утрам. Никто не мешал ей. Барни готовил себе на завтрак яичницу с беконом, а затем запирался в комнате Синей Бороды до ужина. Вечером они читали или беседовали. Обсуждали множество вещей, принадлежащих к этому миру и иным мирам. Они смеялись собственным шуткам, а Голубой замок вторил им эхом.
– У тебя чертовски заразительный смех, – сказал ей однажды Барни. – Мне сразу хочется рассмеяться, едва я услышу его. В нем есть какая-то загадка, словно за ним кроется совсем уж безудержное веселье, которому ты не позволяешь выйти наружу. Ты смеялась так, прежде чем перебралась на Миставис, Мунлайт?
– Я совсем не смеялась. Правда-правда. Только глупо хихикала, когда чувствовала, что от меня этого ждут. Но теперь смех приходит сам собой.
