– Тогда ты должен послушать сейчас, – настаивала Валенсия и заставила его стоять на месте, пока декламировала наизусть: – «Она редкая художница, эта старая мать-природа, что трудится „ради радости труда“, а вовсе не из тщеславия. Сегодня еловые леса исполняют симфонию зеленого и серого, настолько утонченную, что невозможно определить, где один оттенок переходит в другой. Серый ствол, зеленая ветвь, серо-зеленый мох над белым тенистым покровом. Старая бродяжка не любит монотонности. Не может не мазнуть кистью. Посмотрите. Вот сломанная сухая ветка ели, великолепно красно-коричневая, свисает среди мшистой бороды».
– Святый боже, ты что, выучила наизусть все книги этого парня? – такова была возмутительная реакция Барни, когда ему позволено было сойти с места.
– Лишь книги Джона Фостера поддерживали жизнь моей души последние пять лет, – возразила Валенсия. – Ой, Барни, посмотри, какая снежная филигрань на трещинах ствола старого бука!
Выходя на озеро, они меняли снегоступы на коньки и так добирались до дома. Как ни странно, Валенсия научилась кататься на коньках еще школьницей, на пруду за дирвудской школой. Собственных коньков у нее никогда не было, но некоторые из девочек давали ей свои, и она приобрела кое-какую сноровку. Дядя Бенджамин однажды пообещал подарить ей пару коньков на Рождество, но вместо них подарил туфли. Она не каталась с тех пор, как повзрослела, но старые навыки быстро вернулись. И какими же славными были часы, когда они с Барни скользили по льду белых озер мимо темных островов с погруженными в молчание, запертыми летними коттеджами. Сегодня вечером они пролетели через Миставис навстречу ветру в возбуждении, от которого порозовели бледные щеки Валенсии. А впереди, на острове, среди сосен, ее ждал уютный маленький дом с укутанной снегом крышей, сияющий в ночи. Окна лукаво подмигивали ей, ловя всполохи блуждающего света.
– Похоже на картинку из книги, да? – спросил Барни.
У них было чудное Рождество. Ни суеты, ни суматохи. Никаких попыток свести концы с концами, натужных усилий вспомнить, не повторяется ли подарок какому-то человеку с тем, что дарили ему на прошлое Рождество. Никаких разорительных покупок, ужасных семейных сборищ, обрекающих ее, никому не нужную и не интересную, на немоту и потрепанные нервы. Они украсили Голубой замок сосновыми ветками, на которых Валенсия развесила самодельные звездочки из серебряной фольги. Она приготовила праздничный ужин, которому Барни отдал должное, пока Везунчик и Банджо подбирали косточки.
– Земля, способная взрастить такого гуся, достойна восхищения, – провозгласил Барни. – Да славится Канада и да пребудет вовеки!
И они выпили за «Юнион Джек»[26] бутылку вина из одуванчиков, которую кузина Джорджиана подарила Валенсии вместе с покрывалом.
– Никто не знает заранее, – торжественно объявила она тогда, – в какой момент потребуется чуточку взбодриться.
Барни спросил, что Валенсия хочет в подарок на Рождество.
– Что-нибудь легкомысленное и необычное, – ответила та, что в прошлом году получила в подарок пару галош, а в позапрошлом – две шерстяные нижние рубахи с длинными рукавами.
К удовольствию Валенсии, Барни подарил ей жемчужные бусы. Она давно мечтала о нитке молочно-белых жемчужин, похожих на замороженный лунный свет. А эти были очень красивы. Ее лишь беспокоило, что они слишком уж хороши. Должно быть, дорогие – пятнадцать долларов по меньшей мере. Мог ли Барни позволить себе такое? Валенсия ничего не знала о состоянии его финансов. Она не позволяла покупать ей одежду – сказала, что у нее хватит денег на наряды, пока они будут нужны. В круглую черную банку на каминной полке Барни клал деньги на хозяйственные расходы – их всегда было достаточно. Банка не бывала пустой, хотя Валенсия и не просила ее пополнять. Он, конечно, не был богат, а тут эти бусы… Но Валенсия отбросила беспокойство. Она будет носить жемчуг и наслаждаться. В конце концов, это первая красивая вещь в ее жизни.
Новый год. Старый, потрепанный, бесславный, отживший свое календарь закончился. Явился новый. Январь стал месяцем штормов. Три недели не прекращался снегопад. Столбик термометра упал на мили ниже нуля, да так там и остался. Зато, утешали друг друга Барни и Валенсия, их не беспокоили комары. А рев и треск большого камина заглушал завывания северного ветра. Везунчик и Банджо растолстели и обросли блестящим густым шелковистым мехом. Нип и Так улетели.
– Они вернутся весной, – пообещал Барни.
