– Пожалуй, – признавался он, – это неплохо, когда можешь как следует закусить. Я-то по большей части варил пару-тройку дюжин яиц вкрутую и, когда подводило живот, съедал несколько штук с ломтем бекона, запивая все это пуншем или чаем.
Валенсия разливала чай из маленького, потертого и потускневшего от старости оловянного чайника. У нее даже не было столового сервиза – лишь набор разномастной посуды Барни да любимый, почтенный бледно-голубой кувшин.
После ужина они часами сидели на веранде, беседовали или молчали на всех языках мира. Барни дымил своей трубкой, Валенсия лениво мечтала в свое удовольствие, глядя на дальние холмы за Мистависом, где закат обрисовывал темнеющие еловые шпили.
Лунный свет серебрил воду. Летучие мыши пикировали к воде черными силуэтами на фоне золотистого неба. Маленький водопад, низвергающийся с высокого берега неподалеку, превращался по прихоти лесных божков в прекрасную белую женщину, манящую к себе сквозь пряную лесную зелень. Линдер дьявольски ухал на озерном берегу. И до чего же славно было бездельничать в этой прекрасной тишине, с Барни, который покуривал трубку, сидя за столом напротив!
Хотя островов на озере хватало, ни один не беспокоил их своей близостью. Расположенный далеко на западе архипелаг Удачи с восходом уподоблялся россыпи изумрудов, а с закатом – аметистов. Островки его были слишком малы, чтобы строить там дома. А вот огни больших островов разбрасывали лучи по всему озеру; свет от костров на берегах струился в лесной темноте, расстилая по воде длинные кроваво-красные ленты. Здесь и там с лодок или с веранды большого дома, который выстроил для себя на самом большом острове миллионер, доносились заманчивые звуки музыки.
– Ты бы хотела иметь такой дом, Мунлайт?[21] – как-то спросил Барни, махнув рукой в его сторону. Это было новое прозвище Валенсии, которое пришлось ей по вкусу.
– Нет, – ответила та, что когда-то мечтала о замке в горах, раз в десять больше шикарного «гнездышка» богача, а теперь жалела несчастных обитателей дворцов. – Нет. Он слишком красивый. Мне бы пришлось таскать его с собой повсюду, куда бы я ни пошла. На спине, как улитке. Он бы завладел мной: и телом, и душой. Мне нравится дом, которым я могу владеть, любя и ухаживая за ним. Вроде нашего. Так что я нисколько не завидую летней резиденции Гамильтона Госсарда, якобы самой красивой в Канаде. Она великолепна, но это не мой Голубой замок.
Каждый вечер они видели огни проносящегося далеко за озером поезда. Валенсии нравилось смотреть на мелькающие окна и гадать, какие люди в нем едут, какие надежды и страхи везут с собой. Она развлекалась, воображая, как вместе с Барни посещает вечеринки и званые ужины в островных коттеджах, но не стремилась попасть туда на самом деле. Однажды они посетили бал-маскарад, устроенный в павильоне отеля в верхней части озера, и прекрасно повеселились, но ускользнули обратно в Голубой замок на своей лодке, прежде чем настал момент снимать маски.
– Было чудесно, но я больше туда не хочу, – сказала Валенсия.
Барни проводил долгие часы в комнате Синей Бороды. Валенсия ни разу не побывала там. Запахи, иногда исходившие оттуда, наводили ее на мысль, что он, должно быть, занимается химическими опытами – или изготавливает фальшивые деньги. Она предположила, что подделка денег, вероятно, сопровождается не самыми нежными ароматами. Но ее это не беспокоило. У нее не возникало желания проникать в запертые комнаты – ни в доме, ни в жизни Барни. Его прошлое и будущее не волновали ее. Она довольствовалась прекрасным настоящим, не придавая важности остальному.
Однажды Барни ушел и не возвращался двое суток. Правда, перед уходом спросил Валенсию, не побоится ли она остаться в доме одна, и она ответила, что нет. Он не рассказывал ей, где был. Страха она не испытывала, но ей было до ужаса одиноко. Грохот приближающейся Леди Джейн, который возвестил о возвращении Барни, показался ей райской музыкой. Так же как и его разбойничий свист, донесшийся с берега. Она кинулась на причальный камень, чтобы встретить его и найти приют в нетерпеливых, как ей показалось, руках.
– Ты скучала по мне, Мунлайт? – прошептал Барни.
– Мне показалось, сто лет прошло с тех пор, как ты уехал, – ответила Валенсия.
– Я больше не оставлю тебя.
– Ты должен, – запротестовала она, – если захочешь. Я стану несчастна, если буду думать о том, что ты хотел уйти и не ушел. Хочу, чтобы ты чувствовал себя совершенно свободным.
Барни рассмеялся, не без горечи:
– На свете нет такой штуки, как свобода. Лишь разные виды неволи. Сравнительной неволи. Думаешь, ты свободна сейчас, потому что сбежала из домашней тюрьмы? Свободна ли ты, если любишь меня? Ведь это тоже своего рода неволя.
– Кто сказал или написал, что «тюрьма, на которую мы обрекаем себя добровольно, вовсе не тюрьма»? – задумчиво спросила Валенсия, держа его руку, когда они поднимались по высеченным в скале ступеням.
