– Но сейчас ты в ней, – ответил Барни. – Вся свобода, на которую мы можем надеяться, это свобода выбирать себе тюрьму. Впрочем, Мунлайт, – тут он остановился у дверей Голубого замка и обвел взглядом царственное озеро, огромные тенистые леса, костры, мерцающие огни, – я рад снова оказаться дома. Когда, мчась через лес, я увидел свет в окнах моей хижины под старыми соснами – зрелище для меня новое, – я был очень рад, моя девочка.
Вопреки доктрине Барни о несвободе, Валенсия считала, что они восхитительно свободны. Как же это здорово – сидеть до полуночи и любоваться луной. Опаздывать к обеду – раньше за одну минуту опоздания ее строго упрекала мать или укоряла кузина Стиклс. Слоняться без дела после еды сколько душе угодно. Не доедать все до последней крошки. Не следовать строгому распорядку трапез. Сидеть на нагретой солнцем скале и погружать босые ноги в горячий песок. Просто наслаждаться тишиной в блаженной праздности. Короче говоря, распоряжаться собой как угодно. Если и это не свобода, то что она такое?
Не стоит думать, будто они целыми днями сидели на острове. Половину их времени занимали странствия по чудесным лесам Маскоки. Барни знал их как свои пять пальцев и учил Валенсию мастерству общения с ними. У него всегда имелись подходы к робким лесным обитателям. Валенсия познала сказочное разнообразие болот, очарование и прелесть цветущих лесов. Она научилась различать птиц и подражать их пению, хоть и не столь искусно, как Барни. Подружилась с каждым деревом. Могла теперь управлять лодкой не хуже Снейта. Ей понравилось гулять под дождем, и она ни разу не простудилась.
Иногда они брали с собой еду и отправлялись собирать ягоды, землянику и голубику. Какой нарядной была голубика – и незрелая, матово-зеленая, и полусозревшая, глянцево-розовая, и окончательно налившаяся, сизовато-синяя. Валенсия узнала, как пахнет до отказа напитавшаяся солнцем лесная земляника. По берегу Мистависа тянулась солнечная лощина, окаймленная с одной стороны чередою белых берез, а с другой – рядом обычных здесь молодых сосенок. Березы утопали в высокой траве, ветер трепал ее зеленые пряди, а утренняя роса не высыхала до полудня. Они находили ягоды, достойные лукуллова пира[22], крупные, ароматные, как амброзия, рубиновыми каплями свисающие с длинных стеблей. Надо было, нагнувшись и ухватив стебелек, снять девственную ягоду губами, чтобы сполна насладиться ее первозданным вкусом. Принесенные домой, ягоды теряли свою неуловимую дикую прелесть, изначальный вкус и аромат. Они и теперь оставались вкусными, но им было далеко до тех, которыми Валенсия лакомилась в березовой лощине, пока пальцы не становились цвета восхода солнца.
Еще они плавали за водяными лилиями. Барни знал, где искать – в протоках и заливах Мистависа. И тогда Голубой замок сиял великолепием: чашечки лилий плавали в каждом мало-мальски подходящем сосуде по всему дому. Когда не было водяных лилий, их место занимали пунцовые кардинальские лобелии с болот Мистависа, где они горели языками пламени.
Отправляясь ловить форель в маленьких безымянных речках или укромных бухтах, на берегах которых, возможно, наяды подставляли солнцу свои белые влажные тела, они брали с собой лишь соль и сырой картофель, который пекли на костре. Барни учил Валенсию запекать форель, завернутую в листья и обмазанную глиной, в горячих углях. Ничего более вкусного на свете не существовало. У Валенсии был отличный аппетит, и неудивительно, что она потихоньку округлялась.
А еще они просто бродили, исследуя леса, которые всегда готовы предложить им что-то неожиданно-чудесное. По крайней мере, так представлялось Валенсии. Вниз в лощину, вверх по склону холма – и вот оно, чудо.
– Мы сами не знаем, куда идем, но разве не здорово просто шагать без всякой цели? – бывало спрашивал Барни.
Пару раз, когда они забредали слишком далеко от Голубого замка, ночь заставала их в лесу, и они не успевали вернуться засветло. Тогда Барни сооружал ароматную постель из папоротника и еловых лап, и они мирно спали под пологом сосновых веток, с которых седыми прядями свешивался мох. Лунное сияние и перешептывания сосен переплетались так, что было трудно угадать, где свет, а где звук.
Конечно, случались и дождливые дни, когда Маскока превращалась в край мокрой зелени. Дни, когда дождевые завесы тянулись через Миставис бледными призраками. Но и тогда они не отсиживались дома. Лишь обильные ливни не давали им покинуть Голубой замок. Барни запирался в комнате Синей Бороды, а Валенсия читала или предавалась мечтам, лежа на волчьей шкуре. Везунчик урчал у нее под боком, а Банджо ревниво наблюдал за этой парочкой со своего стула. Воскресными вечерами они переправлялись на берег озера и шли через лес к маленькой методистской церкви. Только теперь воскресенья, такие желанные для многих, стали радостными и для Валенсии, которая никогда их не любила.
