И всегда – в воскресенья и будние дни – она была с Барни. Остальное не имело значения. Каким же замечательным другом он был! Понимающим. Веселым. Как… как Барни! И это было главным.
Сняв часть из своих двух сотен долларов со счета в банке, Валенсия немного приоделась. Купила дымчато-голубое шифоновое платье с серебристыми штрихами, которое надевала дома по вечерам. Из-за него-то Барни и прозвал ее Мунлайт.
– Лунный свет и синие сумерки – вот на что ты похожа в этом платье. Мне оно нравится. Очень тебе идет. Ты не красавица, но в тебе есть немало прелестного. Твои глаза. И эта маленькая поцелуйная впадинка между ключицами. Твои талия и лодыжки достойны аристократки. Голова прекрасной формы. А когда ты смотришь через плечо, то сводишь меня с ума, особенно в сумерках или при лунном свете. Девушка-эльф. Лесная фея. Ты принадлежишь лесам, Мунлайт. Тебе не следует покидать их. Несмотря на твои корни, в тебе есть что-то дикое, далекое, неприрученное. У тебя такой красивый, сладкий, грудной и легкий голос. Внушающий любовь.
– Ты будто целовал камень красноречия[23], – усмехнулась Валенсия, наслаждаясь вкусом этих комплиментов.
Она также приобрела бледно-зеленый купальный костюм, который поверг бы Стирлингов в оцепенение. Барни научил ее плавать. Иногда она с утра надевала купальник и не снимала до ночи, сбегая к воде, чтобы нырнуть, когда хотелось, а потом обсыхать на нагретых солнцем камнях.
Она позабыла все гнетущие мысли, прежде приходившие к ней по ночам, все несправедливости и разочарования. Словно все это было не с нею, обласканной счастьем Валенсией Снейт, а с кем-то другим.
– Теперь я понимаю, что это такое – родиться заново, – говорила она Барни.
Скорбь оставляет пятна на перевернутых страницах жизни, утверждает Оливер Холмс[24], но и счастье тоже оставляет свои следы, обнаружила Валенсия, ведь оно окрасило в розовый цвет все ее прежнее существование. Ей с трудом верилось, что когда-то она была одинокой, несчастной и запуганной. «Когда придет смерть, я буду знать, что жила, – думала Валенсия. – Каждый минувший час будет наполнен жизнью».
И собственная горка песка! Однажды Валенсия насыпала горку из песка в небольшой островной пещере и воткнула сверху маленький британский флаг.
– Что ты празднуешь? – поинтересовался Барни.
– Просто изгоняю старого демона, – ответила ему Валенсия.
Наступила осень. Прохладные ночи уходящего сентября. На веранде уже не посидишь. Но они разводили огонь в камине и устраивались перед ним, шутили и смеялись. Дверь оставляли открытой, и Банджо с Везунчиком гуляли сами по себе. Иногда коты зарывались в мех медвежьей шкуры между Барни и Валенсией, иногда удалялись из дома в тайны холодной ночи. За старым эркером тлели в дальних туманах звезды. Настойчиво-монотонное пение сосен наполняло воздух. Ветер, разыгравшись, гнал волны, которые мягко шлепались о прибрежные скалы. Освещения не требовалось, огонь в камине то разгорался, озаряя комнату, то затухал, погружая ее во тьму. Когда ночной ветер усиливался, Барни закрывал двери, зажигал лампу и читал Валенсии стихи, эссе и прекрасные мрачные хроники древних войн. Романов Барни не признавал, уверяя, что это скучное чтение. Но иногда Валенсия читала их сама, лежа на волчьей шкуре и смеясь в тишине. Барни не относился к тем назойливым субъектам, которые, услышав, как вы смеетесь над прочитанным, не могут не спросить: «И что там такого смешного?»
Когда настал октябрь, Валенсия всей душой погрузилась в его праздничное многоцветье. Она и представить себе не могла подобного великолепия. Ошеломляющий мир пронзительно-ярких красок. Голубые, расчищенные ветрами небеса. Солнечный свет, дремлющий на полянах волшебной страны. Долгие сказочно-пурпурные праздные дни, когда они лениво дрейфовали или плыли в лодке вдоль озерных и речных берегов, одетых в багрец и золото. Красное осеннее полнолуние. Колдовские бури, что обнажают деревья, срывая и расшвыривая листву по берегам. Летящие тени облаков. Разве есть на свете что-то прекрасней этой пышно принаряженной земли?
Ноябрь преобразил леса сумрачным колдовством, мглистыми, багровыми закатами, пылающими на дымчато-розовом фоне над западными холмами. Настали чудесные дни, когда строгие леса так пленяют своей благородной безмятежностью, которая сродни отрешенности молитвенно сложенных рук и прикрытых глаз; дни, наполненные бледным солнечным светом, что струится сквозь запоздало обнаженное золото лиственничных стволов, мерцает среди серых буков, заставляет сиять мшистые берега, омывает колонны сосен. Дни, когда небо подобно бездонному бирюзовому куполу. Когда над живописными озерными краями словно бы веет поэтической меланхолией. Но случались и другие – дни неистовой черноты осенних бурь, за которыми следовали промозглые ветреные ночи, когда сосны на острове разражались жутковатым хохотом и стонали деревья на озерных берегах. Но что им было за дело? Старый Том соорудил надежную крышу и прочно приладил каминную трубу.
