– Алан Тирни никогда не ошибается, – сказал Барни. – И не забывай, Мунлайт, что у красоты много ликов. Тебе застит глаза образ кузины Оливии, безупречной красавицы. Ну да, я видел ее, она изумительна, но ты едва ли найдешь у Алана Тирни желание писать ее портрет. Я бы сказал, что она выставила на витрину весь свой товар. Пусть это грубо, но точно. Однако ты подсознательно убеждена, будто никто не может считаться красивым, если не выглядит, как Оливия. А еще ты помнишь себя в то время, когда твоей душе не дозволялось излучать свет. Тирни что-то сказал о линии твоих скул, когда ты оглянулась через плечо. Ты же знаешь, я часто тебе говорил – это твое движение интригует и искушает. А добили его твои глаза. Не будь я совершенно уверен, что его интерес носит чисто профессиональный характер – ибо он, как всем известно, закоренелый холостяк и брюзга, – я бы заревновал.
– Все это хорошо, но я не хочу, чтобы меня писали, – объявила Валенсия. – Надеюсь, ты сказал ему об этом.
– Я не мог ему так сказать, поскольку не знал, чего ты хочешь. Но объявил, что не желаю, чтобы он написал портрет моей жены, а потом вывесил в салоне, где на нее будет глазеть толпа. У меня, разумеется, не хватит денег, чтобы купить эту картину. Поэтому, даже если бы ты захотела, Мунлайт, твой муж-тиран не разрешил бы тебе. Тирни был слегка поражен. Он не привык, чтобы ему отказывали таким образом. Его просьбы всегда звучат королевскими повелениями.
– Но мы люди вольные, – засмеялась Валенсия. – Повелений не слушаемся и чужой власти над собой не признаём. – Про себя же она добавила не без злорадства: «Вот бы Оливия узнала, что Алан Тирни хотел писать меня. Меня! Ту, что еще недавно была тщедушной старой девой Валенсией Стирлинг».
Второй приятный сюрприз ожидал ее майским вечером. Она узнала, что действительно нравится Барни. Валенсия всегда на это надеялась, но иногда ее охватывало противное ощущение, что он лишь из жалости так добр, мил и дружелюбен с нею. Знает, что ей недолго жить, и решил скрасить оставшееся ей время, а в глубине души ждет не дождется, когда вновь станет свободным, избавившись от той, что нарушила его уединение на острове, от сентиментальной болтуньи, с которой поневоле приходится делить лесные скитания. Она знала, что Барни ее не любит, но и не хотела этого. Полюбив, он стал бы несчастен, после того как она умрет (Валенсия никогда не избегала этого слова, не заменяла его эвфемизмами вроде «покинет этот мир»). Она не хотела, чтобы Барни был несчастлив. Но не желала также, чтобы он радовался или чувствовал облегчение. С нее было бы довольно, если бы он скучал по ней, как по хорошему другу. Так или иначе, она ни в чем не была уверена до того вечера.
Они гуляли на закате по холмам. В поросшей папоротником расщелине набрели на родник и напились воды из берестяной чаши, затем вышли к старой сломанной изгороди и уселись отдохнуть на поперечину. Они почти не разговаривали, но Валенсия вдруг ощутила странную близость к нему. Она не могла бы этого почувствовать, если бы не нравилась ему.
– Ты такая милая, – сказал вдруг Барни. – Такая милая… Не могу избавиться от ощущения, что ты слишком хороша, чтобы быть настоящей, и только снишься мне.
«Почему я не могу умереть сейчас, в эту минуту, когда так счастлива?» – подумала Валенсия.
Впрочем, ей оставалось совсем немного, хотя она отчего-то чувствовала, что переживет год, отпущенный ей доктором Трентом. Она не берегла себя, даже не пыталась. Но тем не менее всегда рассчитывала пережить. Валенсия не позволяла себе думать об этом. Но в тот миг, сидя рядом с Барни, ощущая, как он сжимает ее руку, она внезапно осознала, что у нее уже давно, по меньшей мере два месяца, не было сердечных приступов. Последний случился за две или три ночи перед тем, как Барни попал в бурю. С тех пор она забыла, что у нее есть сердце. Скорее всего, это предвещало приближение конца. Природа прекратила борьбу. Больше не будет боли.
«Боюсь, после такого года меня ожидают мрачные Небеса, – думала Валенсия. – И возможно, там всё забывают. Это было бы… хорошо? Нет-нет. Я не хочу забывать Барни. Лучше быть несчастной на том свете с памятью о нем, чем счастливой, но забывшей. Я всегда, вечно буду помнить, что на самом деле нравилась ему».
Тридцать секунд иногда могут длиться очень долго. Достаточно, чтобы совершилось чудо или революция. И однажды тридцать секунд перевернули жизнь Барни и Валенсии Снейт.
