Валенсия задрожала, холод, словно от порыва ледяного ветра, пробрал ее до костей. Она посмотрела на Барни, сгорбившегося рядом. Его молчание было весьма красноречивым: не пришла ли ему в голову та же самая мысль? Не столкнулся ли он лицом к лицу с ужасным подозрением, что связал себя брачными узами не на месяцы или год, но навсегда? Угодил в ловушку, поставленную женщиной, которую он не любил и которая навязалась ему путем уловок и лжи? Валенсии стало дурно от подобной мысли. Этого не могло быть. Это было бы слишком жестоко, дьявольски жестоко. Доктор Трент не мог ошибиться. Это невозможно. Он один из лучших специалистов по сердечным болезням во всей провинции Онтарио. Она сглупила, перенервничав после недавнего кошмара. Ей вспомнились те страшные приступы боли, что у нее бывали. Что это, как не доказательство, что с ее сердцем все обстоит не лучшим образом?
Однако приступов не было вот уже почти три месяца.
Почему?
Барни встряхнулся, встал, не глядя на Валенсию, и небрежно бросил:
– Полагаю, нам лучше идти. Солнце садится. Ты как, в силах дойти?
– Думаю, да, – пробормотала она.
Барни перешел просеку и подобрал брошенный в спешке сверток с ее новыми, удобными туфлями. Пока она доставала их и обувалась, он стоял к ней спиной, глядя куда-то сквозь сосны.
Они молча двинулись по тенистой тропе к озеру. В молчании Барни вывел моторку в закатную мистерию Мистависа. В молчании они проплыли мимо лохматых мысов, через коралловые бухты и серебристые реки, где вверх и вниз в вечерней заре скользили лодки. В молчании миновали коттеджи, откуда доносились музыка и смех, и достигли причала под Голубым замком.
Валенсия поднялась по каменным ступенькам и вошла в дом. Рухнув на первый попавшийся стул, она уставилась в окно. Ни радостное мурлыканье довольного Везунчика, ни испепеляющие взгляды Банджо, возмущенного узурпацией его стула, не возымели никакого действия.
Барни вошел несколько минут спустя. Он не приблизился к ней, но остановился у нее за спиной и тихо спросил, не чувствует ли она себя хуже после всего случившегося. Валенсия отдала бы год своего счастья за возможность сказать «да», не кривя душой.
– Нет, – тихо ответила она.
Барни ушел в комнату Синей Бороды и закрыл за собой дверь. Валенсия слышала, как он ходит из угла в угол, чего за ним никогда не водилось.
А всего лишь час назад она была так счастлива!
В конце концов Валенсия отправилась спать. Но прежде перечитала письмо доктора Трента. Оно немного ее успокоило. Тон был очень уверенный. Вполне убедительный. Почерк четкий и ровный. Отнюдь не почерк человека, который не знает, о чем пишет. Но она не могла заснуть. Притворилась спящей, когда вошел Барни. Барни притворился, что заснул. Но Валенсия совершенно точно знала, что он не спит. Знала, что он лежит, глядя в темноту. Думая о чем? Что он пытался понять?
Почему?
Валенсия, которая провела так много счастливых бессонных часов, лежа возле окна, теперь платила за них одной ночью страданий. Пугающий, зловещий факт медленно вырисовывался перед нею из тумана догадок и страха. Она не могла ни отвернуться от него, ни оттолкнуть, ни игнорировать.
Почему?
Возможно, с ее сердцем нет ничего серьезного, ничего такого, о чем писал доктор Трент. В ином случае те тридцать секунд убили бы ее. Что толку успокаивать себя письмом и репутацией его отправителя? Лучшие специалисты иногда ошибаются. И доктор Трент сделал ошибку.
В эту ночь Валенсия сполна насмотрелась кошмаров. В одном из них Барни укорял ее за обман. Во сне она теряла терпение и жестоко била его скалкой по голове. Голова оказывалась стеклянной и рассыпа́лась грудой осколков по полу. Она проснулась с воплем ужаса, который сменился вздохом облегчения, а затем коротким невеселым смешком – над абсурдом этих снов и горьким, болезненным осознанием случившегося.
Утром Барни ушел. Валенсия знала, как иногда люди догадываются интуитивно, подспудно, не спрашивая ни у кого, что его нет в комнате Синей Бороды. В гостиной стояла странная тишина. Таинственная тишина. Старые часы остановились. Барни, должно быть, позабыл завести их – такого с ним прежде никогда не случалось. Комната без их тиканья казалась мертвой, хотя солнце струилось через эркерное окно, а солнечные зайчики, отраженные танцующими волнами, трепетали на стенах.
