Она понимала, что получилось слишком сухо и холодно, но писать больше не решилась: это было бы все равно что разрушить дамбу. Один Бог знает, какой поток бессвязностей, исполненных страстной боли, может тогда излиться. В постскриптуме она добавила:
Она положила письмо в конверт, надписала на нем: «Барни» – и оставила на столе. Сверху поместила жемчужное ожерелье. Будь жемчуг искусственным, Валенсия сохранила бы его в память о чудесном годе. Но не могла же она хранить подарок стоимостью в пятнадцать тысяч долларов от человека, который женился на ней из жалости и которого она покидала? Было больно отказываться от милой игрушки. Она чувствовала, что вещь эта особенная. Валенсия еще не осознала до конца, что уходит. Мучительное знание скрывалось пока на задворках души, холодное, бесчувственное. Оживи оно сейчас, Валенсия содрогнулась бы и потеряла сознание…
Она надела шляпку, машинально покормила Везунчика и Банджо. Заперла дверь и старательно спрятала ключ в дупле старой сосны. Затем покинула остров на моторке. Недолго постояла на берегу, глядя на Голубой замок. Дождь еще не начался, но небо потемнело, а Миставис стал серым и угрюмым. Маленький дом под соснами наводил жалость. Разграбленная шкатулка с драгоценностями, потухшая лампа.
«Я больше никогда не услышу песен ночного ветра над Мистависом», – подумала Валенсия и чуть не рассмеялась. Подумать только, что подобная мелочь может задеть ее в такой момент.
Перед дверью кирпичного дома на улице Вязов она помедлила. Валенсия чувствовала, что должна постучаться, словно чужая. Ее розовый куст, рассеянно заметила она, был весь усыпан цветами. Фикус стоял на привычном месте, возле парадной двери. Мгновенный ужас охватил ее при мысли о жизни, к которой она возвращалась. Тем не менее Валенсия открыла дверь и вошла. «Интересно, как чувствовал себя блудный сын по возвращении под отцовский кров? Как дома?» – подумала она.
Миссис Фредерик и кузина Стиклс сидели в гостиной. С ними был дядя Бенджамин. Все трое в недоумении уставились на Валенсию, с первого взгляда угадав, что случилось неладное. Перед ними стояла не нахальная грубиянка, посмеявшаяся над родней прошлым летом в этой самой комнате. Это была другая женщина, с серым лицом и глазами жертвы, пережившей смертельный удар.
Валенсия безразлично огляделась. До чего же сильно изменилась она сама, и как мало – эта комната. Те же картины на стенах. Маленькая сирота преклоняет колени в бесконечной молитве перед кроватью, рядом с черным котенком, что никогда не вырастет во взрослую кошку. Никогда не поменяет позицию британский полк в сражении при Катр-Бра с серой гравюры по металлу. И ее отец, которого она никогда не видела, навеки останется мальчиком на увеличенной и отретушированной, туманной фотографии. Всё на прежних местах. На подоконнике зеленые плети традесканции все так же низвергаются водопадом из старого гранитного горшка. Все тот же искусно сделанный, но ни разу ничем не наполненный кувшин стоял в том же углу буфета. Голубые с золотом вазы, подаренные матери к свадьбе, гордо высились на каминной полке, охраняя бесполезные фарфоровые часы, что никогда не заводились. Стулья стояли на тех же местах. Мать и кузина Стиклс, как и прежде, встретили ее недобрым молчанием.
Валенсии пришлось заговорить первой.
– Вот я и пришла домой, мама, – устало обронила она.
– Вижу, – холодно ответила миссис Фредерик, которая успела смириться с отсутствием Валенсии.
