– Так вот, – Диор отпил, – я, конечно, поговорю с Денетором, мне это несложно.
– Спасибо!
– Дослушай. И пей, стынет.
Северянин повиновался.
– Таургон, я предлагаю тебе спор. Обыкновенный спор, как это делают самые простые люди. Да, да, не смотри на меня так. Я поставлю эту вот коробочку на то, что мне не придется переубеждать Денетора. Он согласился с Барагундом; мы еще не говорили, но я уверен в его решении.
– Мой господин… мне нечем ответить на такой заклад.
– Есть, – улыбнулся Диор. Его глаза в веерах морщин блеснули лукавством: – «Железный Феникс», конечно, очень много стоит. Но у тебя есть то, что для меня гораздо ценнее.
Арахад нахмурился.
– Если ты проиграешь, – договорил Наместник, – ты изменишь свое мнение о Денеторе. Ты признаешь, что я был прав в суждениях о нем.
Таургон медленно допил чай.
– Но тогда, мой господин, это неравный спор: я выигрываю в любом случае.
– Меня это не огорчит, – с прежним лукавством отвечал Диор.
Солнце еще не взошло, а Арахад уже ждал Барагунда в воинском дворе.
Ждать пришлось недолго.
Юноша шел стремительно, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом, как мальчишка.
«Я проиграл!» – понял Таургон, и за последние годы это был самый счастливый миг его жизни.
Проиграл! Диор прав: «ты судишь о нем предвзято»!
Но как? Как всё, что Наместник говорит о племяннике, можно связать с этим холодным презрительным человеком?
– Я остаюсь! – выдохнул Барагунд. – Знаешь, он обрадовался, когда я ему сказал.
– Обрадовался?
– Да. Он сказал, что сегодня самый счастливый день в его жизни, потому что его наследник стал взрослым.
…на совете он скрывал и не мог скрыть, как доволен.
– А то, что ты пошел против его планов?
– Он сказал, что тот, кто однажды станет править Гондором, – сиял юноша, – должен уметь принимать собственные решения, взвешенные и обдуманные.
Таургон не успел задать следующий вопрос, как Барагунд выплеснул на него очередную волну радости:
– А те, кто ждет меня в Ламедоне, ничего не потеряют. Их немного, и они приедут в Минас-Тирит. Кто-то будет служить в Цитадели, кто-то в армии. Отец сказал, через четыре года мы все станем опытнее и разумнее, так что время только пойдет нам на пользу.
– Барагунд… я должен тебе сказать…
– Что случилось?
– Я… очень ошибался насчет твоего отца.
– Я знаю, – спокойно сказал юноша. – Ты ведь был в городской страже. Он рассказывал мне: после первого сбора налогов стражники возненавидели его едва ли не сильнее, чем купцы. Очень многие тогда бросили службу.
– Он сам тебе рассказывал?
– Конечно, – кивнул сын Денетора. – Пусть лучше я это узнаю от него, а не от других.
– Что, – нахмурился Таургон, – ты и шутку про Минас-Моргул знаешь?
– Которую? – со всё тем же ясным взглядом спросил Барагунд. – «Делает за нас наше дело» или «Кто смеет вместо нас обижать нашего врага»?
– Я слышал только первую… – проговорил потрясенный Таургон.
– Он мне их много рассказал. Перед тем, как я пошел служить. Он говорит: ни одно доброе дело не остается безнаказанным, по крайней мере, в этой стране.
Таургон представил, как это произносит Денетор. Оч-чень в его духе фраза.
«Поверь мне, этот человек беззаветно предан Гондору».
Действительно, пора посмотреть своими глазами, а не жить воспоминаниями Денгара.
Из этих трех утверждений быть правдой вместе могут быть только два.
Третье противоречит им.
Ближе к полудню, когда они шли переодеваться в караул, они увидели, что у фонтана под Белым Древом сидят двое.
«Я поговорю с ним. Мне это несложно».
Очень хотелось, чтобы скала под твоими ногами разверзлась и ты бы провалился… куда-нибудь. Поглубже. Как только подумаешь, что Диор перескажет ночной разговор, так в жар бросает. Или Диор пощадит и не станет передавать, как северянин поспешил спасти сына от жестокого отца?
Арахад так и не узнал, что именно было рассказано Диором. Но Денетор вдруг обернулся и пристально посмотрел на Таургона, улыбаясь своей странной улыбкой с опущенными углами губ.
САРУМАН
Текст оказался очень странным: повесть об Ородрете, на синдарине, но написана явно людьми: эльфы не будут так подробно расписывать чувства, потому что для них они ясны. А тут автора чувства интересовали куда больше, чем события… и душевные движения королю эльфов приписывались весьма странные, одно другого мрачнее. Не хотел бы Таургон иметь дела с этим хмурым и жестким правителем.
В такие часы очень не хватало Хэлгона: спросить, что же было на самом деле.
Таургон зачитался и задумался так глубоко, что не услышал непривычного для Хранилища звука: стремительных шагов, подхваченных эхом высокого купола и тишиной зала. Лишь когда рука легла ему на плечо, он вздрогнул и обернулся.
– Бегом! – сказал Эдрахил.
