– Он вроде как и не ранен, так, царапина, – говорил Дагнир, глядя под копыта коня. – А только слабеет и мерзнет всё время.
Он рассказывал, как эти воины умирали, – кто быстро, на месте, кто держался неделю-другую. Иногда они видели призраков или произносили странные слова.
Всё это бывало редко. Очень редко. Раз в сколько-то лет. За четверть века, что Дагнир там, по пальцам можно пересчитать. Двух рук хватит.
А недавний случай…
…но вот о нем ты сейчас запретил себе думать.
– Теперь ты понимаешь, что твоему наследнику не место у нас? – подвел черту Дагнир.
Ты посмотрел на старого товарища и произнес:
– Вчера я еще решал, стоит ли отправлять Барагунда в Итилиен. После твоего рассказа я убежден, что его место там.
– Я не могу отвечать за его жизнь! – тысячник вспылил, его конь заволновался.
Ты медленно кивнул.
И придержал коня: лагерь, где стоял отряд сына, был недалеко, а надо было еще многое сказать до.
– Дагнир, каждый из нас хорош на своем месте. Ты помнишь меня тридцать лет назад: загнать меня в воинский двор мог лишь приказ. А Барагунда лишь приказ вытащит оттуда. Только я не отдам такого приказа. Он воин, и не простой. Ты увидишь это.
– Но ему когда-нибудь стать правителем.
– Наместником. Тем, чье имя запишут в хрониках. Полагаю, ему хватит мудрости, чтобы найти преемника… для того, чем сейчас занимаюсь я. В молодости занимался от имени деда, теперь – от имени дяди. Барагунд с детства видит, что мы не грыземся из-за власти, как две бродячие собаки из-за кости. Пример убедителен, а Барагунд умеет учиться. Он не правитель и вряд ли им станет, но он умный человек.
– Это не повод рисковать его жизнью!
Ты спокойно отвечаешь:
– Я не знаю, сколько жизней я спасу, отправив Барагунда в Итилиен.
Вы едете дальше.
– Ладно, – хмуро говорит Дагнир. – Посмотрим, какой он у тебя необыкновенный. Скажи мне другое: что мне говорить на совете? Из того, что я рассказал тебе?
А вот это – вопрос… Пугать их? И если пугать – то насколько?
Опасность у нас, в сущности, призрачная.
Ну да.
Призрачная.
В самом прямом смысле слова.
Ты молчишь весь день. Дагнир говорит с твоим сыном, и озабоченность сходит с лица итилиенского тысячника, его глаза начинают сиять, а Барагунд красуется своим отрядом как невеста приданым, ты киваешь, встречаясь с сыном взглядом…
Пугать совет? или?
Обедаете вы там же, у них. Ламедонцы, осмелев, спрашивают тебя о последних новостях… зимой ты узнал немногое, но они-то пять лет не были дома. Ты отвечаешь.
Сколько Дагнир скажет вечером?
Барагунд замечает твою озабоченность, спрашивает. Ты отговариваешься каким-то делами. Пусть сначала Дагнир скажет «да», а потом твой сын узнает все эти истории. И не от тебя, а от очевидцев.
Солнце идет к западу. Вы уезжаете. «Ты не передумаешь отправлять своего парня ко мне?! Честное слово?» – смеется Дагнир.
Городские ворота.
Вас приветствуют полным поклоном, сложив руки на груди. Ты безотчетно киваешь в ответ. Тысячник, вероятно, тоже.
Он ждет от тебя ответа.
Ты думал целый день, но так и не решил.
Шестой Ярус. Вы оставляете коней.
Цитадель.
– Говори всё. Не маменькины дочки, в обморок не упадут. А упадут – потом послушнее будут.
– И про кинжал?
– И про кинжал.
И вот он рассказывает.
Его слушают с недоверием, еще бы. Очень не хочется признавать такие новости правдой.
А вот
Приказать?
Северянин, ты знаешь про эти раны больше нас. Если окажется, что ты еще и про кинжал знаешь…
Что ты делаешь на каждом совете эти шесть лет? Ни одного не пропустил, Барагунд бывал не на всех. Почему дядя держит тебя здесь? Что Наместник знает о тебе такого, чем за шесть лет не счел нужным поделиться?
Ладно, храни свои тайны, но об одном прошу: расскажи дяде всё.
– А зимой было так… – мрачно говорит Дагнир, – из Мордора вышли люди. Полдюжины всего. По виду – мораданы. Может, умбарцы, может, из харадских. Не знаю. Где, как перевалили горы – тоже не знаю; наши на них почти случайно налетели, в нижних ущельях. Перебили, те дрались как звери, пленного взять не вышло. И ранило одного из наших кинжалом. Рана вроде легкая, а только – холод, немеет тело… вот то самое.
– А кинжал сохранили? – вскинулся Фелинд.
– О нем и рассказываю. Они его забрали, принесли мне…
Договаривай, Дагнир. Ты не виноват.
– Я взял его в руки…
Та-ак. А северянин знает. Еще не услышал, а уже знает. Ну, если ты не расскажешь дяде, я же сам тебя выспрошу!
– Взял в руки…
– И что? – хмурится Наместник.
– И лезвие обратилось в дым.
– Что?
– Как?!
– Что за детские сказки?
А северянин спокоен. Дескать, всё так и должно быть.
Нарушить все правила и велеть ему говорить?
Нет. Их это не убедит. Пусть расскажет дяде, со слов Наместника будет звучать достовернее.
– А куда девалась рукоять?
– Действительно, почему ты ее не привез?
– Я тогда… испугался. Черное колдовство… И приказал ее расплавить, немедленно.
И что ты, наш безмолвный Страж, об этом думаешь? Не уверен, но полагаешь, что Дагнир прав? Спасибо, я передам ему.
– И мы должны верить в сказку о кинжале, которого нет?
– Это не сказка.
Дядя.
