— Китнисс? — произнес он упавшим голосом. Он опустился на колени на пол, меня же ужас оттого, что только что случилось, вдруг перенес в тот жуткий день, когда в тринадцатом Пит пытался меня придушить. Я будто чувствовала, как железные пальцы смыкаются на моей шее, и что я вот-вот умру. Вся прежняя паника и страх вернулись с прежней силой, я уже не злилась, а была напугана, и принялась рыдать: ужасные всхлипы напополам с икотой вырывались из моей груди. Пит снова попытался ко мне приблизиться — теперь его глаза были уже голубыми, и из них тоже лились слезы, и он не пытался их сдержать. Он потянулся ко мне, но я вздрогнула, как будто его прикосновение обязательно причинило бы новую боль.
— Китнисс? — повторил он надтреснутым, испуганным голосом, который при других обстоятельствах тут же растопил бы мое сердце, вызывая желание немедленно его утешить. Но у меня не осталось ничего, что я могла бы ему дать, и я еще глубже забилась в уголок.
— Пожалуйста, просто уходи, — выдавила я между всхлипами.
— Нет, Китнисс, прошу, я… — он умолял.
— Просто УХОДИ! — выкрикнула я, лишь сейчас сообразив, в какой стороне от меня ванная комната. Я бросилась туда, заперлась там и сидела до тех пор, пока не убедилась, что он действительно ушел.
***
В ванной, отгороженная от мира запертой дверью, я просидела бессчетное количество времени. Я даже умудрилась однажды задремать, закутавшись в мягкий капитолийский банный халат и припав спиной к прохладной мраморной стенке. Этому меня научили Игры — как засыпать где и когда угодно, в любой позе. Вышла я, только когда увидела, что дневной свет уже льется сквозь маленькое оконце. Тихонько приоткрыв дверь, я огляделась и обнаружила, что в спальне пусто. И я каким-то шестым чувством ощущала, что и во всем доме — никого.
Стоило мне сделать пару шагов, как разом заныли все измученные и затекшие мышцы. Напоминание о прошлой ночи. Но внутри я вообще ничего не ощущала — будто меня выскребли до донышка. Я двигалась будто сквозь в липкую смолу, и чувствовала, что скоро пойду ко дну. Позволь я себе это, я меня ждало медленное погружение в море тоски без надежды на спасение, тогда я вообще никогда больше не вышла бы из этой комнаты. Так что я невероятным усилием воли заставила себя двигаться: помылась, с собой осторожностью касаясь тех нежных мест, что несли следы его грубого обращения. По всей поверхности моих ягодиц, по ногам и спине были разбросаны следы от его пальцев и зубов, но больше всего досталось распухшей теперь скуле. Такое запросто не спрячешь. Одевшись, я спустилась вниз, чтобы отыскать и приложить к лицу пакет со льдом, и свернулась калачиком на диване.
Я была опустошена, никаких чувств в душе. Даже любовь к Питу казалась чем-то далеким, настолько я была измотана, истощена, все, что я могла нащупать внутри — смертельная инертность. Мне хотелось лишь больше не обращать внимания ни на какие внешние раздражители, и предаться отдаться без остатка своему сплину. Не было никого, к кому я могла бы обратиться, никого, кто бы понял меня и то, что со мной случилось, за исключением, может быть, Пита, но его мне как раз хотелось видеть меньше всего.
Меня терзало чувство самоуничижения, презрения к себе. Давно ли я была сильной и независимой. Заботилась в одиночку о своей семье. Теперь же я не узнавала себя в этой жалкой, зависимой от присутствия другого человека женщине, в которую я превратилась. И впервые я усомнилась в том, нужно ли вообще любить в жизни кого-то, и начала подбирать множественные доводы в пользу того, что эта игра вообще не стоила свеч, ибо любовь приносит слишком много боли и страданий. И я была не дальновидней, чем моя собственная мать когда-то, если позволила этому чувству забраться в свое сердце. Да, я была всю дорогу права, страшась брака, но вот от любовной слабости не убереглась. И я даже заняла себя на некоторое время мыслями о том, как соберусь и перееду обратно в свой дом, да там и останусь.
На диване я снова задремала под тяжестью своих душевных мук, и проснулась уже от звонка в дверь. Протирая глаза и заспанное лицо, я открыла и увидала Гейла, который стоял на крыльце с кучей свертков и коробок в руках. Я неуверенно его впустила и указала на стол, куда он мог положить свою ношу.
— Хочешь чаю? — спросила я, стараясь не показывать до какой же степени мне все уже по барабану. И пошла на кухню, чтобы поставить чайник на огонь.
— Не-а, спасибо, не до чаев. График, понимаешь ли, и мои ассистенты-надзиратели все еще на стрёме. Я искал тебя в пекарне, чтобы оставить там все это, но она оказалась на замке.
Я опешила. Пекарня закрыта. Но отметила про себя, что даже эта новость не особенно меня взволновала. Однако от весьма наблюдательного Гейла мое удивление не укрылось, и он последовал за мной к столу.
— А ты не знала, что она закрыта? — спросил он.
Я уже подняла голову, чтобы ответить, когда Гейл вдруг схватил меня за плечи.
— Черт побери, что с твоим лицом?
