– Кристиян, ваша девушка поставила меня в тупик, признаюсь. Берегите ее. – Раков учтиво пожал Крису руку.
Кивнул Тат, отходя в сторону, давая молодым людям побыть наедине: сегодня у Дрейк не было свободной минуты, чтобы провести время со своим молодым человеком.
– Буду, спасибо, Борис Игоревич. – Крис очаровательно улыбнулся, отвечая на рукопожатие. Видя, что мужчина скрылся в толпе, притянул Татум к себе, обнимая за талию. – Я тебя почти обожаю, – прошептал ей на ухо Вертинский, бездумно выводя на пояснице узоры пальцами.
Дрейк улыбнулась, прикасаясь щекой к его подбородку. Привстав на носках, тихо прошелестела на ухо:
– Еще не вечер, Вертинский. К двенадцати ты позовешь меня замуж, – хмыкнула она, оставляя на губах Криса быстрый поцелуй, и утянула за руку в толпу.
«А Дрейк удобно не только трахать».
Теплое освещение уютного итальянского ресторанчика на углу Графского переулка никак не вязалось с внутренним состоянием Криса: от его холодности запотевали стаканы в баре.
Нетронутый чай со льдом остужал ладонь, взгляд сверлил пустой стул напротив. В голове заел прилипчивый мотив Лепса, услышанный по дороге: «Я поднимаю руки, хочу тебе сдаться».
Сдаваться Вертинский не собирался. Не сегодня.
Ожидание встречи со злейшим врагом питало не хуже углеводов. Крис дернулся от звонка телефона.
– Слушаю. – Марк на том конце провода был лаконичен. – Я же говорил, я сейчас занят другим проектом, нет времени… пять миллионов? Но только если они очень горячие. – Вертинский вздохнул, откинулся на спинку стула. Марк обещал подать инвесторов на блюдечке. Даже искать не пришлось – сами умоляли о встрече. – Могу сегодня, в принципе. Через минут сорок – час. Я на Владимирской. Давай тогда в лобби «Автора», это в соседнем доме. Хорошо. Мне пора.
Взгляд метнулся к входной двери. Время встречи пришло. Главное – не сорваться, держать себя в руках. Крис поднялся с места.
– Привет. – Короткие объятия, парфюм с ощутимым древесным оттенком, намеком ванили и слабым послевкусием зеленых яблок. Она так пахла все его детство. Именно этот запах на его шарфе так взбудоражил Татум. – Второй раз за две недели – мы и правда как мама с сыном.
Он криво усмехнулся, надел маску доброжелательности, отодвинул для женщины стул.
– Крис… – Йованне не понравилась издевка, она с теплым укором посмотрела на сына, благодарно кивнула на благородный жест, садясь за стол. – Я тебя буду любить, даже если ты всю жизнь будешь на меня злиться.
Улыбнулась так мягко, что у Криса зубы оскоминой свело.
Йованна, кажется, за последние тринадцать лет не изменилась вовсе. Все те же темные волосы, уложенные в улитку на затылке, простые золотые сережки-колечки, сдержанный, изысканный наряд, глаза, излучающие свет.
«Отражение адского пекла, а не души», – дал мысленную оценку Крис.
Он не любил, когда она на него так смотрела. Будто и правда любит. Будто и правда мама. Крис запретил себе ее так называть в одиннадцать. Когда она ушла из семьи. Когда влюбилась и выбрала себя. Назвала его сербским «Кристиян» в честь дедушки и свалила.
Молчание после ее трогательных слов затянулось. Крис собрался с мыслями. Его ее слова больше не тронут никогда.
– …Май получил подарок? – буднично поинтересовался он.
«Твой настоящий сын», – пекло на кончике языка.
Он никогда этого ей не простит. Йованна просто сдалась. Поступила как все слабаки. Создать новую семью и родить нового сына проще, чем чинить отношения со старым. Но манеры никто не отменял.
Крис отхлебнул чая.
– Да, он передавал тебе большое спасибо. – Йованна непринужденным жестом попросила официанта принести то же, что заказывал Крис. Как по одному взмаху пальцев персонал понял, что ей нужно, объяснить было сложно. Просто на нее смотрели все и всегда. Хрупкая фарфоровая куколка внимания не привлекала, но энергетика ее заполняла весь зал. – Этот набор лего больше него самого. – Йованна тихо рассмеялась.
– Он разве не в пятом классе?
– В первом.
– Ах, ну да. – Притворное сожаление обожгло губы.
«Извини, что завистливо не слежу за жизнью твоего сокровища, – скривился про себя Крис. – У меня есть своя жизнь. В ней события, кстати, поинтереснее, чем вкус торта на дне рождения первоклашки».
Обида до сих пор жгла грудь. Чем он был хуже? В чем не дотягивал до звания «сын года»? Где провинился так, что даже холодной материнской любви не заслуживал – лишь быть брошенным вместе с отцом? И если они расстались, почему, как обычные родители, не сказали: «Дело не в тебе»?
Йованна была поистине матерью двадцать первого века. Феминистки позавидовали бы. Она обскакала мужика и «вышла за хлебом» раньше. А теперь, когда у него своя жизнь, делает вид, что ей не все равно.
Только этому Крису мать не нужна. Уже нет. Не нужны ее участие и наставление, не нужны теплая улыбка и взмах ресниц, одно движение которых стирало все невзгоды с его сердца.
Мама нужна была тому еще Кристияну. Одиннадцатилетнему пацану, чье сердце выкинули на помойку вместе со словами «так вышло».
