— Тебе особое приглашение нужно? — грубо рыкнул надсмотрщик. Как и многие на бандитской заставе он на дух не переносил бывшего офицера.
— Хочу с Одноглазым переговорить. Дело важное.
— Я передам ему твою просьбу. Ступай, куда велено.
— Я хочу поговорить сейчас. Не иначе скоро новый поход на Южную будет. Думаю, Одноглазый будет рад услышать мое предложение.
Василий с интересом взглянул на подмастерье, как следовало сделать на его месте человеку, услышавшему что-то интересное. Надсмотрщик нахмурился:
— И что же ты ему предложить хочешь? Все, что ты знал о заставе, уже не имеет значения. Времени прошло…
— То, что я скажу, не имеет отношения к Южной заставе. Но поможет атаковать ее, даже если там гарнизон вдвое увеличили.
Недовольно проворчав, что лучшего времени для разговора "этот чертов офицеришка" найти не мог, бандит велел Василию и Тарасу следовать к комнате одноглазого. Сам он затворил двери кузницы и поплелся следом, шумно принюхиваясь к ароматам, доносившимся со стороны кухни.
Предложение Тараса относительно починки пушки главарь лже-бедуинов воспринял настолько спокойно, что Василий невольно засомневался в успехе всей кампании:
— На что мне эта рухлять? Больше сил потратим на ее перенос, чем получим пользы от нее.
— Напрасно вы так думаете. Пара метких ударов позволят вам снести смотровые башни заставы. А не станет дозорных — не смогут вовремя заметить ваше нападение.
Одноглазый рассмеялся:
— Как же не смогут, если мы нападем?
— Так что вас заставляет в тот же миг и заставу штурмовать? Не лучше ли будет выждать пару дней? За такой срок вряд ли сумеют дозорным места починить.
Главарь прикусил губу, размышляя над предложением Тараса. Взглянул на Василия.
— Починить-то пушку возможно?
— Ржавая она, но ствол цел… За пару дней управимся, если больше ничем заниматься не будем, — кузнец постарался говорить ровным, почти безразличным к происходящему голосом. И в его словах было так мало эмоций, что Василию самому стало страшно от холодности собственного голоса.
Одноглазый встал из-за стола, прошелся по крохотной комнатушке, преодолевая расстояние от стены до стены за пару шагов. Остановился и долго пристально смотрел на бывшего офицера Южной заставы.
— А взамен своего плана, небось, свободы хочешь? Хочешь, чтобы велел кандалы с вас снять?
Тарас кивнул.
— Ладно, — наконец, решил главарь бандитов. — Поверю я тебе. О пушке той я сам уже давно думаю. Только учти, на Южной заставе когда окажемся с отрядом, каждый из ребят постарается до твоих бывших сослуживцев донести, что это ты такой славный план атаки предложил.
Сделав шаг к Григорьеву, Одноглазый навис над ним и вполголоса проговорил:
— И если бежать отсюда или навредить заставе попытаешься, то прикажу тебя связать и к Южной доставить. А уж там тебя так осудят, что мой плен раем покажется.
— Раем или адом — все одно. Надоело мне на цепи сидеть. Не собака все-таки. Хочу жизни какой-никакой. А на Южную мне и без твоих страховок пути теперь нет. Кто поверит, что офицер смог прожить полгода в плену врага и не сдать при том товарищей своих?
Одноглазый довольно кивнул:
— Да, пустыня — она такая. Всех врагов и друзей по своим местам расставляет. Согласен, Васька?
Кузнецу не осталось ничего другого, как только кивнуть.
Впрочем, в тот же день цепи с них никто не снял и ночевать кузнецу и его подмастерью пришлось все в той же каморке. Одноглазый заявил, что раз они первые предложение сделали, то пусть первыми условия и выполняют.
— Как освободят нас, надо будет сразу же в отряд проникать, — нервно проговорил Тарас, когда дверь в кладовку закрыли и они с Василием остались наедине. — При наличии такого оружия, они заставу за пару-тройку вылазок совсем в щепки разнесут.
— Неужто укрепления такие хилые? — удивился Василий. Ему казалось, что Южная застава производила впечатление вполне капитального строения.
— Если за полгода ее совсем не перестроили (а этого не произошло, потому что бандиты о таком не говорили ни разу), то ее и сильный ветер развалить может.
— Значит, сделаем все быстро, — понимающе кивнул Василий.
Тарас ничего не ответил. Глаза пленников еще не привыкли к темноте, и некоторое время Василий мог слышать лишь шумное дыхание своего соседа.
— Я вот что думаю, — вдруг произнес Григорьев. — Не станем рисковать и оставлять кого-то здесь. Всем троим надо выбираться в числе солдат атакующего отряда. Всем вместе и прорваться вперед будет проще. Да и не случится такого, что тот единственный, кто в разведку ушел, не вернется назад, и оставшимся помирать здесь придется.
Василий негромко хмыкнул.
— И на Южной заставе не узнают о предательстве… — без какого-либо упрека или намека на трусость проговорил кузнец, но слова его спровоцировали громкую и долгую ответную речь офицера Григорьева.
Тарас говорил и о несправедливости судьбы, и о проклятом старике-губернаторе, упрятавшем его на Южную заставу, и о собственной глупости, принятой за смелость. Всякую новую фразу офицер начинал с крепкого ругательства, а заканчивал тем, что в сердцах со всей силы бил кулаком по деревянной стене кладовки.
