— Пока я жив, это место будет принадлежать тебе. В ином случае я изменю завещание, и бедняжка Ия лишится достойного будущего.
Василий отпрянул, всматриваясь в покрытое морщинами, костлявое лицо. Ни жалости, ни сожаления не испытывал бывший губернатор произнося эти слова. Молодому человеку стало жутко. В самом деле, ведь не мог живой человек совсем ничего не чувствовать?
— Но ведь она же ваша внучка, — прошептал кузнец, опасаясь говорить громко и тревожить покой других обитателей кладбища.
— Верно. Ия — часть семьи, честью которой я дорожу. И пока я жив, я не желаю слышать дурных слов о себе, своей дочери, своем зяте или внучке.
Старик одарил Василия холодным взглядом и, сочтя разговор законченным, побрел дальше к выходу. Однако молодой человек не собирался оставлять за ним последнее слово. Сдаться сейчас Василий не мог себе позволить, и он попытался донести до Ивана Константиновича такую очевидную и такую чудовищную, по мнению кузнеца, мысль:
— Я буду ждать вашей смерти. И Григорьев будет. Вы не можете не понимать этого!
Иван Константинович вновь остановился, медленно обернулся. Бледное лицо украшала кривая ухмылка.
— Можете ждать.
— И вас это не пугает, — совершенно растерялся от подобного ответа Василий.
— Ни капельки, — прокаркал старик.
Через несколько минут трехногое существо слилось с окружающей темнотой, и молодой человек остался возвышаться в одиночестве среди низких песчаных холмиков. Наверное, ему стало бы легче, если бы он расплакался. Но слез не было. Потому что не было боли. И отчаяния он тоже не испытывал. Только усталость. Безграничную, смертельную усталость.
Этой ночью ей снова не спалось. В голову лезли дурные мысли, то и дело мерещились странные тени, и не хватало воздуха. Опять не хватало воздуха.
Анна встала с кровати. Босиком, не накинув халата, подошла к окну и распахнула его. В тот же миг с улицы в спальню хлынул поток свежего воздуха. Холодного ровно настолько, чтобы девушка поежилась от его первого прикосновения, но не поспешила спрятаться под одеялом. С наслаждением сделав глубокий вдох, графиня облокотилась на подоконник.
Была самая середина лета. Погода стояла теплая, но не жаркая. Изредка шел дождь, давая растениям необходимую для роста влагу, но не утомляя людей своим присутствием. Управляющий обещал в этом году хороший урожай. Марфа Ивановна вторила ему, добавляя, что подобный исход года позволит графине и ее сыну провести будущую зиму в меньшем стеснении.
Анна кивала, поддакивала слугам, но в глубине души ей было совершенно все равно, сколько средств она сможет потратить на увеселения предстоящей зимой. Она бы вовсе не тратилась на приемы. Ей было достаточно библиотеки старого графа, да ежедневных прогулок с сыном, чтобы полностью занять себя в редкие свободные минуты. Ведь после смерти Мелентия и, спустя чуть больше года, Лаврентия Анатольевича забота о делах поместья легла на ее хрупкие плечи.
Девушка выпрямилась, чтобы лучше видеть, как солнечный диск медленно выкатывается на небосвод из-за горизонта. Оставшись одна — без мужа и без старшего родственника, могущего принимать важные решения — Анна больше всего стала ценить минуты вот такого безмятежного спокойствия. Когда можно было расслабиться и просто наблюдать за творящейся вокруг красотой. Когда не нужно было казаться строгой, сильной и уверенной в себе.
Будь на то ее воля, частенько думала молодая графиня, она бы забросила все дела, предоставив управляющему и экономке вести хозяйство без ее участия. Но, к сожалению, девушка еще не забыла напутствие Лаврентия Анатольевича.
— Никому в этом деле нельзя доверять, Анечка. Все надо знать и во всем участвовать. А не то останется наш род без имения и нечего будет унаследовать нашему мальчику, — как-то раз сказал старый граф, когда слег с очередной простудой. В последний год его жизни эта напасть приключалась с ним с незавидной регулярностью.
Анна вздохнула, вспомнив доброго старика, почти заменившего ей отца. Вспомнила его приятный голос, полезные советы. Вспомнила, как нянчился он с внуком, как умел успокоить капризного мальчугана, когда у нее больше не было сил слушать его плач, а кормилица ничего не могла поделать с подопечным. Вспомнила, как нередко встречала его в саду, украдкой сбежав из собственной спальни, чтобы хоть на пару минут ощутить себя вновь свободной от всех тех обязанностей, что свалились на нее после рождения сына и гибели Мелентия. Старик никогда не ругал ее, хотя по всему было видно, что подобное поведение старый граф не одобряет: не гоже было матери наследника босыми ногами по росе бегать.
Чем больше времени проходило, тем все больше ей не хватало его душевной теплоты, заботы. Ей не хватало рядом человека, с которым бы можно было просто поболтать, не оглядываясь на то, как плохо это может сказаться на мнении окружающих на ее счет.
