Из-за необыкновенной июньской жары в 35 градусов в монастырском кафе «Паломник» прикрыли входные двери и включили кондиционер. Люди, взмокшие и уставшие, приходили сюда как в оазис, брали охлаждённый квас с пирожком и любовались на купола из широких окон. Молодой мужчина подошел к сестре и попросил торжественно: «Откройте пожалуйста двери! Сейчас … Жена войдёт!» Сестра подумала: «Вот это любовь! Но самому ему неудобно без спроса перед любимой двери открывать, он сотрудников просит». Открыла одну дверь. «Этого мало, откройте и вторую дверь! Она не влезет!» — умоляюще-испуганно на этот раз проговорил сударь. «Не влезет?! Ах вон оно что! Она наверное страдает невероятным ожирением! Неужели в две двери не влезет?» — удивилась сестра про себя: «Тогда вдвойне уважение заботливому и верному мужу». … Через минуту молодая привлекательная женщина подкатила с улицы к дверям большую коляску, в которой сидели симпатичные … тройняшки (!) и радостно воскликнула: «Андрюша, заждался! А мы никак не могли от лебедей отойти. Помоги вкатиться!»
***
Стоим на клиросе, у инокини слева долго вибрирует телефон. (Да, у нас есть телефоны. Хотелось бы его порой закинуть в Реку, пусть хоть обзвонится на дне речном. Но иметь телефон нынче не роскошь, а необходимость. Попробуй-ка найди экстренно нужную сестру.) Глядя на номер, сестра садится на корточки и шепчет: «Евдокия Мефодьевна, здравствуйте, я сейчас говорить не могу, я на службе. Перезвоню обязательно». Обращается ко мне:
— Мать Валерия, это необыкновенная бабулечка звонила. Я Вам про нее как-нибудь расскажу, а сейчас помолимся.
Инокиня Кассия принимает требы через интернет и по телефону — хлопотное послушание исполняется ею без отрыва от трудовых работ. Моет, например, она пол в гостинице или выпалывает сорняки, или начищает посуду, а в кармане всегда блокнот и ручка, чтобы ничего не напутать и вовремя требы в лавку подать. «По наследству» от предыдущей сестры-«требницы» ей и досталась Евдокия Мефодьевна. Ровно раз в месяц на протяжении нескольких лет бабушка звонит в монастырь и заказывает записки на сорокоусты, псалтирь, акафист и панихиды. Но чаще всего — простые поминания без вынимания частиц. Она диктует так много имён, что сестре приходится откладывать все дела и иной раз записывать около получаса.
Однажды инокиня поинтересовалась, кто все эти люди и откуда у бабушки столько денег. Каждый месяц бабушка переводила по девять-десять тысяч. Елизавета Мефодьевна ответила: «звоню я вам, милые, в день пенсии. Пенсия моя — четырнадцать тысяч. Живу я скромно. Оплачу коммунальные услуги, куплю себе картошечки впрок и звоню вам. Всё что осталось, жертвую в монастырь. Мне многого не надо, я уж и не ем почти ничего — не хочется. И жить осталось недолго. Жизнь была счастливая, с Богом. А родных и соседей мне жалко. В Церковь не ходят и книг не читают. Работают, бедненькие, а спасаются пивом у телевизора. Пока жива, пишу имена их всех, горемычных. А я много людей знаю. Учительницей работала. Матушки милые, золотые, вы уж за нас за всех молитесь и дай вам Бог здоровья!»
… Воистину, не стоит земля без праведника.
***
Накрываю обед для сестёр и паломниц в трапезной и слышу диалог.
— А ты знаешь, что сказал про наш монастырь старец N?
— А он что, был у нас?
— Да, в двухтысячных годах.
— И что же?
— Он говорит, что все обители имеют свой профиль. Где-то готовят молитвенников, где-то учителей и миссионеров, а где — то тружеников.
— А про нас-то что сказал?
— Сказал, что всё это есть. И с избытком. Но главное: из нас готовят в Царствие Небесное … мучеников.
Все кто был в трапезной понимающе переглянулись и рассмеялись.
— А один дьякон сказал, что в нашей Крестовке один год жизни приравнивается к шести!
— Сестры, а ещё я такое слышала: все монашки как морковки. А монастырь-это как тёрка. Представьте: каждая морковка попадает в своего размера тёрку.
— Ты к чему клонишь?
— Один умный человек сказал, что наша обитель — это крупная тёрка, а мы с вами, следовательно, большие морковки, вот так!
— Не случайно, когда сестры приезжают в другие монастыри, те, кто знают нас, говорят: вы пожалуйста отдыхайте, вы же Крестовские…
***
Опять в трапезе. Сестры вновь смеются. (Вы не подумайте, мы не какие-то хохотушки — пустомели, нам и разговаривать то особо некогда, просто мы друг другу искренне рады.)
— Сестры! И что это Вы смеётесь? — возмущается девяностолетняя мать Девора. — Ведь сегодня пятница! (для тех, кто не в теме — пятница: день Распятия Господа, день скорби и тишины).
— Мать Девора, — ответили посерьезневшие вдруг инокини, — а мы постным смехом смеёмся.
***
