Город потерянных душ полностью

– Твоя мать, – сказал он, – меня ненавидела. Ненавидит. Ты ее видела. Она пыталась меня убить. Собираешься сказать мне, что ты пошла в мать, что ж, хорошо. Джослин Фэйрчайлд безжалостна. И всегда такой была. Она месяцами, а может, годами притворялась, что любит нашего отца, чтобы собрать на него достаточно компромата и предать. Она устроила Восстание и смотрела, как вырезают всех друзей ее мужа. Она украла твои воспоминания. Ты ее простила? А когда она бежала из Идриса, ты что, правда думаешь, что она вообще собиралась взять меня с собой? Ей, должно быть, полегчало при мысли о том, что я мертв…

– Не полегчало! – огрызнулась Клэри. – У нее была шкатулка, в которой она держала твои детские вещи. Она все время ее доставала и плакала над ней. Каждый год в день твоего рождения. Я знаю, что она у тебя в комнате.

Тонкие, изящные губы Себастьяна дернулись. Он отвернулся от нее и зашагал вниз по переулку.

– Себастьян! – крикнула Клэри ему вслед. – Себастьян, подожди.

Она не была уверена, почему хочет, чтобы он вернулся. Конечно же, она понятия не имела, где находится или как найти дорогу обратно домой, но дело было не только в этом. Она хотела дать сдачи, доказать, что она – не то, что он сказал. Она повысила голос до крика:

– Джонатан Кристофер Моргенштерн!

Он остановился и медленно повернулся, оглянувшись на нее через плечо.

Клэри подошла к нему, и он следил, как она идет – склонив белокурую голову набок, сузив черные глаза.

– Держу пари, ты даже не знаешь мое полное имя, – сказала она.

– Адель, – в том, как он это произнес, была музыкальность; близость, от которой ей стало не по себе. – Кларисса Адель.

Она подошла к нему сбоку.

– Почему Адель? Я никогда не знала.

– Я сам не знаю, – сказал он. – Я знаю, что Валентин никогда не хотел, чтобы тебя звали Клариссой Адель. Он хотел назвать тебя Серафиной, в честь твоей матери. Нашей бабушки, – он не сбавлял шага. – После того, как наш дед был убит, она умерла – от сердечного приступа. Валентин всегда говорил, умерла от горя.

Клэри подумала об Аматис, которая так и не оправилась от расставания со своей первой любовью, Стивеном; об отце Стивена, который умер от горя; об Инквизиторе, которая всю свою жизнь посвятила мести. О матери Джейса, которая вскрыла себе вены после смерти мужа.

– Пока я не встретила нефилимов, я бы сказала, что умереть от горя невозможно.

Себастьян издал сухой смешок.

– Мы не привязываемся так, как простецы, – сказал он. – Ну, иногда-то конечно. Все люди разные. Но связи между нами обычно крайне значимы и нерушимы. Вот почему мы так плохо уживаемся с теми, кто не нашего племени. Нижнемирцы, простецы…

– Моя мать выходит за нижнемирца, – задетая, сказала Клэри. Они прошли мимо квадратного каменного здания с выкрашенными в голубой ставнями, почти что в самом конце переулка.

– Когда-то он был нефилимом, – сказал Себастьян. – И посмотри на нашего отца. Твоя мать предала его и бросила, а он все равно провел остаток жизни в ожидании того, чтобы найти ее и убедить к нему вернуться. Этот шкаф, набитый одеждой… – он покачал головой.

– Но Валентин говорил Джейсу, что любовь – это слабость, – сказала Клэри. – Что она тебя уничтожит.

– А ты бы думала по-другому, если бы провела полжизни, гоняясь за женщиной, которую не можешь забыть, пускай она до смерти тебя ненавидит? Если бы вынуждена была помнить, что человек, которого ты любила больше всего на свете, ударил тебя в спину и еще и нож провернул? – на мгновение он склонился к ней – так близко, что, когда он говорил, его дыхание шевелило ее волосы. – Может, ты больше похожа на свою мать, чем на нашего отца. Но какая разница? В твоих костях – жестокость, в твоем сердце – лед, Кларисса. И не надо мне возражать.

Он отвернулся прежде, чем она успела ему ответить, и поднялся на крыльцо дома с голубыми ставнями. По стене вдоль двери шла полоса электрических звонков, рядом с каждым их которых висела табличка с нацарапанным от руки именем. Себастьян нажал на кнопку рядом с именем «Магдалина» и подождал. Наконец из динамика раздался искаженный помехами голос:

– Qui est là?[30]

– C’est le fils et la fille de Valentine, – сказал он. – Nous avions rendez-vous?[31]

Последовала пауза, а потом зажужжал звонок. Себастьян рывком открыл дверь – и придержал ее, учтиво пропуская Клэри вперед. Лестница оказалась деревянной, истертой и гладкой, как борт корабля. Они в молчании поднялись по ней на последний этаж, где дверь на площадку была чуть приоткрыта. Себастьян вошел первым, а Клэри за ним.