– Всему свое время, – Себастьян зашагал прочь, и секунду спустя Клэри двинулась следом.
– Отец Валентина был очень похож на него, – продолжил Себастьян. – Он верил в силу. «Мы избранные воины Бога». Вот во что он верил. Боль делает тебя сильнее. Потеря дает тебе могущество. Когда он умер…
– Валентин изменился, – сказала Клэри. – Люк мне рассказывал.
– Он любил своего отца – и ненавидел его. Раз ты знаешь Джейса, ты можешь это понять. Валентин растил нас, как его растил его собственный отец. Всегда возвращаешься к тому, что знаешь.
– Но Джейс, – возразила Клэри. – Валентин учил его не только драться. Он учил его языкам, и играть на рояле…
– Это было влияние Джослин, – Себастьян произнес ее имя неохотно, словно ненавидел само его звучание. – Она считала, что хорошо бы Валентин мог говорить о книгах, об искусстве, о музыке – а не только о том, как убивать всякое. Он передал это Джейсу.
Слева от них показались выкрашенные в голубой цвет кованые ворота. Себастьян, пригнувшись, нырнул туда и жестом поторопил Клэри за собой. Ей не пришлось пригибаться, и она просто двинулась следом, сунув руки в карманы.
– А тебе? – спросила она.
Он вскинул руки. Вне всякого сомнения, то были руки ее матери – ловкие, длиннопалые, созданные, чтобы держать перо или кисть.
– Я учился играть на инструментах войны, – сказал он, – и рисовать кровью. Я не похож на Джейса.
Они очутились в узком переулке между двух рядов зданий из того же золотистого камня, что и многие другие парижские дома; их крыши на солнечном свету сверкали медно-зеленым. Улица была вымощена брусчаткой, и не видно было ни машин, ни мотоциклов. Слева от Клэри оказалось кафе – болтавшаяся на витом железном штыре деревянная вывеска была единственным признаком того, что на этой извилистой улочке ведется хоть какая-то торговля.
– Мне здесь нравится, – сказал Себастьян, проследив за ее взглядом, – потому что здесь словно попадаешь в прошлый век. Ни шума машин, ни неоновых огней. Просто – мирно.
Клэри уставилась на него во все глаза. «Он лжет, – подумала она. – У Себастьяна не бывает таких мыслей. Себастьян, который пытался сжечь Аликанте дотла, плевать хотел на «мирно».
Затем она подумала о том, где он вырос. Она никогда там не бывала, но Джейс описал ей это место. Маленький домик – по сути, коттедж – в долине близ Аликанте. Ночи, должно быть, там были тихие, а небо – усыпано звездами. Но стал бы он по этому скучать?
«Тебя это не беспокоит? – хотела она сказать. – Быть там, где вырос и жил настоящий Себастьян Верлак, пока ты не лишил его жизни? Ходить по этим улицам, носить его имя, зная, что где-то по нему скорбит его тетка? И что ты имел в виду, когда сказал, что он не должен был сопротивляться?»
Себастьян задумчиво изучал ее своими черными глазами. У него, знала она, имелось чувство юмора; он не был лишен доли мрачного остроумия, порой не столь несхожего с остроумием Джейса. Но он не улыбнулся.
– Пойдем, – сказал он затем, вырвав ее из грез. – Здесь подают лучший горячий шоколад в Париже.
Клэри не знала, как ей судить, правда это или нет – с учетом того, что в Париже она была впервые, но стоило им сесть за столик, как ей пришлось признать, что горячий шоколад был отличный. Его готовили прямо за столиком – маленьким и деревянным, как и старомодные стулья с высокой спинкой – в синем керамическом горшочке из сливок, какао-порошка и сахара. В результате получалось такое густое какао, что ложка стояла. Они заказали себе и круассанов тоже, и макали их в шоколад.
– Знаешь, если хочешь еще круассан, тебе принесут, – сказал Себастьян, откидываясь на спинку стула. Они были не на один десяток лет младше остальных посетителей, заметила Клэри. – А то ты вгрызаешься в этот, как росомаха.
– Я есть хочу, – пожала она плечами. – Слушай, если хочешь поговорить со мной, то говори. Убеди меня.
Он наклонился вперед, поставив локти на стол. Это напомнило ей, как она смотрела ему в глаза прошлой ночью, как заметила серебристое кольцо, опоясывавшее его радужку.
– Я думал над тем, что ты сказала мне прошлой ночью.
– Прошлой ночью я галлюцинировала. Я не помню, что я тебе говорила.
– Ты спросила, кому я принадлежу, – сказал Себастьян.
Клэри замерла, не донеся чашку шоколада до рта.
– Правда?
– Да, – он пристально изучал ее лицо. – И у меня нет на это ответа.
Клэри поставила чашку на стол, внезапно почувствовав себя крайне неуютно.
– Ты не обязан кому-то принадлежать, – сказала она. – Это просто фигура речи.
– Что ж, разреши мне спросить тебя кое-о-чем, – сказал Себастьян. – Как думаешь, ты могла бы простить меня? Я имею в виду, как думаешь, возможно ли прощение для кого-то вроде меня?
