Город потерянных душ полностью

– А ты что думаешь? Мама полностью с катушек съехала, – Ребекка щипала шарф худенькими пальцами. – Мы должны что-то предпринять. Рассказать кому-то. Докторам. Посадить ее на лекарства или типа того. Я не знала, что делать. Без тебя – не знала. Ты же мой брат.

– Я не могу, – сказал Саймон. – В смысле, я не могу тебе помочь.

Ее голос смягчился.

– Я знаю, что ситуация – полный отстой и что ты всего лишь в старшей школе, но Саймон, эти решения мы должны принимать вместе.

– Я имею в виду, я не могу помочь тебе посадить ее на лекарства, – сказал он. – Или отвести ее к докторам. Потому что она права. Я монстр.

У Ребекки отвисла челюсть.

– Она что, тебе мозг промыла?

– Нет…

Ее голос задрожал.

– Знаешь, я думала, может, она тебя поранила – такое она говорила – но потом я подумала: нет, она никогда бы такого не сделала, что бы там ни случилось. Но если сделала – если она хоть пальцем тебя тронула, Саймон, то помоги мне Господь…

Саймон больше не мог этого выносить. Он стянул перчатку и протянул руку сестре. Сестре, которая держала его за руку на пляже у океана, когда он был еще слишком мал, чтобы самому ковылять в воду. Которая утирала ему кровь после тренировок по футболу, и слезы после того, как умер их отец, а мать лежала у себя в комнате, как зомби, и таращилась в потолок. Которая читала ему, когда он лежал в кроватке в форме гоночной машины и еще носил пижаму с ползунками. «Я Лоракс. Я говорю от имени леса». Которая как-то раз пыталась быть хозяюшкой и случайно постирала всю его одежду в машинке так, что та села до кукольного размера. Которая собирала ему обед в школу, когда у матери не было времени. Ребекка, подумал он. Последняя связь, которую ему оставалось разорвать.

– Возьми меня за руку, – сказал она.

Она взяла и поморщилась.

– Ты такой холодный. Ты что, заболел?

– Можно и так сказать, – он посмотрел на нее, мечтая, чтобы она почувствовала в нем что-то не то, по-настоящему не то, но она лишь взглянула на него в ответ доверчивыми карими глазами. Он подавил в себе вспышку нетерпения. То была не ее вина. Она же не знала.

– Пощупай мне пульс, – сказал он.

– Саймон, я не умею щупать пульс. Я на историка искусств учусь.

Он протянул руку и переставил ее пальцы себе на запястье.

– Нажми. Чувствуешь что-нибудь?

Какое-то мгновение она не шевелилась, только челка колыхалась надо лбом.

– Нет. А должна?

– Бекки… – раздосадованный, он высвободил запястье. Больше ничего не оставалось. Существовал лишь один способ. – Посмотри на меня, – сказал он, и когда она вскинула на него глаза, он выпустил клыки.

Она закричала.

Она закричала и свалилась со скамейки прямо на утоптанную грязь и листья. Несколько прохожих покосились на них с любопытством, но дело все-таки было в Нью-Йорке, и они не остановились и не стали глазеть – просто пошли дальше.

Саймон почувствовал себя совершенно убитым. Этого он и хотел, но совсем другое дело оказалось взаправду смотреть, как она скрючилась на земле, зажав рот рукой и побледнев до такой степени, что веснушки выделялись, как чернильные пятна. Точно как было и с его матерью. Он вспомнил, как говорил Клэри, что хуже чувства, чем когда не доверяешь тем, кого любишь, быть не может; он ошибался. Когда те, кого любишь, боятся тебя… это было хуже.

– Ребекка, – произнес он, и его голос сорвался. – Бекки…

Она покачала головой, все еще зажимая себе рот ладонью. Она сидела в грязи, шарф волочился по палой листве. В иных обстоятельствах это могло бы быть даже забавно.

Саймон слез со скамьи и опустился на колени рядом с сестрой. Клыки втянулись, но она смотрела на него так, словно они все еще были на месте. Очень робко он протянул руку – и коснулся ее плеча.

– Бекс, – сказал он. – Я никогда бы не причинил тебе зла. И маме тоже никогда ничего бы не сделал. Я просто хотел повидаться с тобой в последний раз и сказать, что я уезжаю и тебе не стоит больше со мной видеться. Я оставлю вас обеих в покое. Можете праздновать День Благодарения. Я не приду. Я не буду пытаться поддерживать связь. Я не буду…

– Саймон, – она схватила его за руку, и вот уже с силой тянула его на себя, словно рыбу, попавшуюся на крючок. Он наполовину рухнул на нее, и она обняла его, обвив руками, и в последний раз она так его обнимала в день похорон отца, когда он плакал так, как плачут люди, которые как будто никогда больше не перестанут рыдать. – Я не хочу больше никогда тебя не видеть.

– Ох, – сказал Саймон. Он сел в грязь, изумленный настолько, что все мысли до единой исчезли из его головы. Ребекка вновь заключила его в объятия, и он позволил себе прильнуть к ней, хоть она и была худее него. Она держала его так, когда они были детьми – и смогла сделать это снова. – Я думал, ты не захочешь…

– Почему? – сказала она.

– Я вампир, – сказал он. Было странно слышать это вот так вот – сказанным во всеуслышание.

– Так получается, вампиры бывают?