Город потерянных душ полностью

– Джонатан, – мягко произнесла она, – это величайшее зло из всех, что совершил Валентин. Я никогда бы не приняла его сторону. В конце концов, я так никогда и не приняла даже сторону Валентина. Так на что вы рассчитываете, пытаясь переубедить меня сейчас?

Он покачал головой.

– Ты неправильно меня поняла, – сказал он. – Я имею в виду, ты не в состоянии выстоять против него. Против нас. И Конклав не может. Они не готовы – не к тому, что мы можем сделать. Готовы сделать. Кровь затопит улицы каждого города. Мир сгорит дотла. Все, что тебе знакомо, будет разрушено. И мы восстанем из пепла вашего поражения торжествующим фениксом. Это твой единственный шанс. Сомневаюсь, что сын даст тебе второй.

– Джереми, – сказала она. – Ты был так юн, когда Валентин тебя завербовал. Ты мог бы вернуться, даже вернуться в Конклав. Они были бы снисходительны…

– Я никогда не смогу вернуться в Конклав, – с жестоким удовлетворением прервал он. – Ты разве не понимаешь? Те из нас, кто на стороне твоего сына, мы больше не нефилимы.

Больше не нефилимы. Джослин собиралась было ответить, но прежде, чем она успела заговорить, кровь хлынула у него изо рта. Он скорчился, и тогда Джослин увидела стоявшую у него за спиной Маризу с палашом в руке.

Какое-то мгновение женщины смотрели друг на друга поверх тела Джереми. Затем Мариза развернулась и ушла назад в битву.

Стоило пальцам Клэри сомкнуться на рукояти, как меч взорвался золотым светом. Пламя охватило его с самого острия, зажгло черные буквы, выгравированные на клинке – Quis ut Deus? – и заставило рукоять засиять, словно в ней был заточен свет самого солнца. Клэри чуть было не выронила меч, решив, что тот загорелся – но пламя было словно заключено внутри, а сам металл оставался прохладным на ощупь.

Все дальнейшее, казалось, происходило очень медленно. Она повернулась с пылающим мечом в руке, отчаянно выглядывая в толпе Себастьяна. Клэри его не видела, но знала, что он за плотным узлом Сумеречных охотников, сквозь чей строй она и проталкивалась по пути сюда. Сжимая меч, она двинулась к ним – лишь затем, чтобы кто-то преградил ей путь.

Джейс.

– Клэри, – произнес он. Казалось невероятным, что она его слышит – шум вокруг них был оглушительный: вопли и рык, лязг металла о металл. Но море сражающихся фигур, казалось, расступилось вокруг них, как Красное море перед Моисеем, оставив их с Джейсом в центре пустого пространства.

Меч, скользкую рукоять которого она стискивала, полыхал.

– Джейс. Прочь с дороги.

Она слышала, как у нее за спиной что-то кричит Саймон; Джейс качал головой. Его золотистые глаза ничего не выражали. Лицо было все окровавлено; головой она рассадила ему скулу, и кожа там уже набухала и чернела.

– Клэри, отдай мне меч.

– Нет, – она покачала головой и отступила на шаг. Глориус осветил пространство между ними, осветил истоптанную, залитую кровью траву вокруг, и Джейса, двинувшегося ей навстречу.

– Джейс. Я могу отделить тебя от Себастьяна. Я могу убить его, не навредив тебе…

Лицо Джейса исказилось. Его глаза были того же цвета, что и пламя меча, или они его отражали – Клэри не знала точно и, глядя на него, поняла, что это не имеет никакого значения. Перед ней был Джейс и не-Джейс: ее собственные воспоминания о нем, о прекрасном юноше, с которым она познакомилась прежде, чем со всеми остальными, безрассудным по отношению что к себе, что к другим, учившимся заботиться и принимать заботу. Она вспомнила ночь, что они провели вместе в Идрисе, держась за руки на узкой кровати, и залитого кровью парня, который глядел на нее обезумевшими от горя глазами и сознавался в убийстве в Париже.

– Убить его? – возмутился Джейс-который-не-был-Джейсом. – Ты что, с ума сошла?

И у нее перед глазами встала ночь у Лейк-Лин, Валентин, вонзающий в него меч, и как ее собственная жизнь, казалось, утекала по капле вместе с его кровью.

Она видела, как он умирает: там, в Идрисе, на озерном берегу. И потом, когда она его вернула, он подполз к ней на коленях и посмотрел на нее этими своими глазами, горящими как Меч, как раскаленная ангельская кровь.

«Я был во тьме, – сказал он тогда. – Там не было ничего, кроме теней, и сам я был тенью. А потом я услышал твой голос».

Но этот голос смешался с другим, недавним: Джейс против Себастьяна в гостиной дома Валентина, говорящий ей, как он лучше умрет, чем будет жить вот так. Она слышала его голос сейчас: как он говорит, как велит отдать ему меч, как грозит отобрать его сам, если она не отдаст. Его голос был хриплым, нетерпеливым, как будто он обращался к ребенку. И в этот миг она поняла, что, как он сам не был Джейсом, так и Клэри, которую он любил, не была ей. Она была лишь воспоминанием о ней, размытым и искаженным: образом кого-то кроткого и покорного; кого-то, кто не понимал, что любовь, которую дарят не по свободной воле и не искренне… это вообще не любовь.

– Отдай мне меч, – он протянул руку, вскинув подбородок и властно повторяя, – дай мне его, Клэри?

– Хочешь меч?