Одиночками движут разные мотивы. Некоторые честолюбивы и тешатся ролью судей; другие не доверяют соратникам и просто любят всё перепроверять десять раз; третьи же… О, третьи. Ими-то движет милосердие, большинство их – мягкотелые пришельцы. Они приходят не просто вынести вердикт. Они приходят попробовать помочь, повлиять. Прицепляются к тем жителям мира, которые чуют беду и хотят того же, становятся им учителями, друзьями, любовниками… да, Харэз? Ну что ж, попробуй. Вот только правда ужасна: мало кто из тебе подобных хоть раз хоть что-то спас. Вряд ли сможешь и ты. Но мне же лучше, что ты под присмотром. И на привязи.
– Наверное, это очень тяжёлая борьба. – О, как красиво она это сказала.
А он снова взял её руку и поцеловал ребро ладони. На лице Рики ничего не отражалось. Она вытянула вторую кисть и провела по его волосам, таким чёрным, что не отражали даже свет Небесной Матери. Конечно… Рика трепетала. Не от любви, пока, наверное, нет, но от фатума, обрушившегося на неё вот так просто. Ей умывал лицо судья мира. Тот, кто завтра холодно скажет: «Эта планета своё отжила». Глупая девчонка, но я не сужу её, ведь она так устала. И в куда меньшей степени, чем прочие, виновна в том, что Смерть вообще пришёл по наши души.
– В этом твоя мудрость, Харэз? – шепнула она.
И на этот раз он кивнул.
– И в том, что Франкервайн Рибл станет белой звездой через несколько ночей. Смерть никогда ничего не заканчивает. Её обязанность – начинать.
В то мгновение его глаз был закрыт. Пальцы скользили по бледному лицу Рики, и на этот раз она сама перехватила их. Сжала.
– Противно тебе меня касаться? – сдавленно спросила она, задержав кисть возле шрама, дав провести до виска, где след заканчивался.
Он взглянул в упор и повторил движение – по шраму, который был выше.
– Нет.
Она сморщила нос. И он с лёгкой ноткой торжества ухмыльнулся:
– Не можешь обвинить меня в обмане.
– Может, ты просто хорошо врёшь.
– Плохо на самом деле.
– Тогда…
– Рика, – оборвал он. Кажется, тоже впервые назвал по чужому имени. И впервые не смог скрыть почти беспомощного удивления. – Рика, ты знаешь обо мне правду. Почему не боишься?
И правда… почему, Рика? Я вот боюсь. Боюсь до ослепительной ярости.
– Потому что ужасная правда есть о каждом, – ровно отозвалась она. – Даже… о моём герое. И потому, что если сложить все эти правды, даже маленькие, вместе, мир уже вполне заслуживает гибели.
– Нет. – Я ослышался? Рика улыбнулась и спросила уже другим тоном:
– А если ты считаешь, что нет, так чего же мне бояться? Я скорее…
Но она не успела закончить и не успела сделать того, о чём думала, шепча все эти опрометчивые слова. Он сам притянул её к себе так, чтобы опустилась подбородком на плечо. Обе смуглые, покрытые золотым рисунком руки коснулись её спины. Сияния – красное и золотое – соприкоснулись и скрылись. Две фигуры казались одной. Тёмной и нераздельной.
– Спокойной ночи. Подождём, пока заживут твои раны.
Она шевельнулась в его объятии. Словно хотела возразить, но он добавил:
– Вернись к ним. Они ждут. Как бы их не съели волки или вина.
Пальцы попытались сжаться на чёрно-золотой ткани, но она растаяла прямо под ними, и Рика осталась у воды одна, с румянцем на щеках и задумчивой улыбкой.
Он боялся… о, он тоже боялся. Это что-то новенькое. Посмотрим.
Мрачные чащи остались позади ещё до того, как окончательно рассвело. Дорога вывела к озеру, заросшему мелкой зернистой тиной и кувшинками, почти превратившемуся в огромное болото. Тарантас поплёлся вдоль него, потом вдоль следующего – чистого, длинного и широкого, но и оно выглядело каким-то… болезненным? Дальше потянулась в обе стороны старая граничная стена, и в стене зиял точно такой же проём, как в той, что разделяла земли Четвёртой и Пятой столиц. Тарантас тихо проковылял в эту дыру, и навстречу хлынуло яркое утреннее сияние. Сам воздух, казалось, стал насыщеннее и живее.
За стеной по правую сторону плескалось то, что мальчик принял поначалу за море, – глубокая синева, которую румянил и серебрил свет Невидимого светила. По синеве бежала ленивая рябь. Второй такой же пласт воды начался вскоре и слева; дорога между ними казалась золотистой змейкой. Эту змейку удивительно хорошо вымостили.
Трое сидели на козлах бок о бок. Рика была тихой и задумчивой, Кара кусала губы, собственная голова казалась мальчику тяжёлой и распухшей – возможно, из-за того, что он довольно долго не спал. Подташнивало, волны на проносящейся мимо воде усиливали дурноту. Он немного откинулся и зажмурился. Кара положила ему на лоб ладонь.
– Не заболел?
– Я же город, – напомнил он и слабо улыбнулся, утешая скорее сам себя.
Хотелось подремать и, может, снова посмотреть на лошадей, но в дрёму он провалился другую – пустую, лишённую и кошмаров, и приятных образов. Ему вообще показалось, что он не спал, и он сообщил об этом, когда звезда принялась пихать его локтем в бок.
– Зан! Иди внутрь, дождь начался. Не спит он…