Захлебываясь песней,шагал пехотный полк.А мы стоим на бровкеСадового кольца.Ах, бедный мой ровесник,из нас не вышел толк,мы выскочили за пол-остановки до конца.И если захлебнемся —не маршем строевым,но лепетом полночнымв полубреду, в полу-сознаньи, что пробьемсясквозь дождь и шум травык мелодии внезапной,водосточной по стеклу.<p>«Радость моя, растворенье мое…»</p>Радость моя, растворенье моев воздухе зимнем, дождливом, жемчужном,сладостней плакать на севере южном,чем по Мадриду, смеясь, вороньеспугивать смертоубийственной шпагойпо-над погостом, где ржавеет склеп,а командор и оглох, и ослеп,и пренебрег и женой, и отвагой.Радость моя, в воздусех растворясь,здесь, далеко, и на севере, близко,я проскользну над вселенною склизкой,с миром вступая в преступную связь.<p>«Всходит солнце Аустерлица…»</p>Всходит солнце Аустерлицапо дороге в Орлеан.Выдающиеся лицаедут к деве на поклон.Журавлиная синицаопустилась в океан.Тех, кому ничто не снится,никому не взять в полон.Всходит алое светило,рыжий бык, червоный плат,озарило, осветилолуг, ручей, мостки и плот,засияло, задымилов гуще облачных заплат,ночи тьму собой затмило —мира свет, войны оплот.Жар зари над полем битвы,ветер в клочьях облаков.Под кустом лежит убитый,на доспехах сохнет кровь.Торопливые молитвы,потемневший лак веков.Ярым заревом залитый,уходящий в плен король.Это снимые картинки.Это сны, но не мои.Камышиные тростинкинад речною темнотой.Это духи-невидимкиголосят из темноты.На поблекшем старом снимкечей-то профиль, но не мой.Всходит солнце Аустерлица / по дороге в Орлеан. ⇨ Из Парижа в Орлеан едут с Аустерлицкого вокзала. Само же «солнце Аустерлица» – слова Наполеона перед сражением. В русском сознании образ этого солнца встает со страниц Толстого.
Выдающиеся лица / едут к деве на поклон. ⇨ Раз в Орлеан – значит, к Орлеанской деве, Жанне д’Арк.
<p>«На стыке вагона с инерцией ветра…»</p>На стыке вагона с инерцией ветра,на стыке воздушных путей и стальныходна одинокая черная ветка,свисая с небес, ударяет под дых.На стыке природы в лице непогодыи мира в обличье катящихся рельсона ударяет, как в прежние годыударил бы целый завиденный лес.И, вдвое согнувшись под этим ударом,до птичьего свиста давленья поддав,душа машиниста, и свистом и паромклубясь, поднимает на воздух состав.<p>«В какой я завернула лес…»</p> 
