– Прохор Сергеевич, вы уже осмотрелись за эти две недели? Какие-то соображения у вас появились? Мы надеемся, что вы нам очень поможете. Я обратился к Владимиру Григорьевичу, как специалисту по благоустройству заводских территорий. Он с пятьдесят третьего года занимается этими вопросами, пишет докторскую. Мы обсудили, как будет строиться наша совместная работа. Наша задача: благоустройство по последнему слову архитектуры и дизайна. Цель: благоустроить цеха и территорию так, чтобы люди работали здесь с радостью, чтобы знали, второго такого завода – нет! Мы сделаем все, что ваша кафедра сочтет необходимым. Товарищи, прошу содействовать Прохору Сергеевичу. Через две недели соберемся здесь и обсудим результаты. А сейчас пройдем по цехам.
Пока мы шли к проходной, директор рассказывал о перспективах – новое заводоуправление нужно строить, вычислительный центр, конференц-зал. Интерьерами нужно заняться, устроить площадки отдыха.
Мы прошли мимо бытовок к вращающимся печам. Говорили все одновременно, я только успевал записывать пожелания.
– Вы придумайте, а мы все сделаем! – заверял начальник цеха благоустройства. – У меня штат какой!
Я засмеялся. Мы – придумаем! Но вы – сделаете ли? Здесь дерево посадим – оно через пять минут покроется цементом. Мыть будете?
– Будем.
Я оторопел.
Мы обследовали и пустырь перед управлением. Лев Семенович сказал мне на прощание:
– Студенты – народ решительный, свободный в мышлении. Главное – на высоком уровне, по мировым образцам.
Это означало – мне предоставляли полную свободу действий.
Я не сразу пришел в себя.
Вот это размах! Вот это оперативность! Вот повезло!
– Прохор Сергеевич, Лев Семенович просил вам передать, – Анна Георгиевна положила мне на стол кипу журналов. Я таких в глаза не видел.
– Спасибо, Анна Георгиевна!
– Вы уж постарайтесь, Прохор Сергеевич, наш директор – удивительный человек!
– Да! Удивительный!
Она засмеялась так довольно, будто это ее лично касалось.
В журналах были закладки. Заводы в США, ФРГ, Франции.
Е-ка-мэ-нэ-лэ!
В себя придти не могу.
Бляха-муха. Ущипну себя за ухо и проснусь!
Даша, разглядывая какой-то фантик, подняла головенку. Приложила пальчик к губешкам: т-с-с!
Фантик унес ветер, и она заплакала.
– Де папа? Де? – подбежала ко мне, стукнула меня ручкой, один раз, другой.
Папу она не бьет. Когда появляется папа, Даша расцветает, вся другая становится, с такой любовью и радостью смотрит на него, замрет, ожидая, и когда папа, наконец, протянет к ней руки, взвизгнет от счастья.
– Дася не будет плакакать. Дася обидела папу.
– Нет, нет, Дашенька, не обидела! Папа поехал на работу, папе нужно, – говорю и чувствую, голос срывается, сама сейчас заплачу. Неужели я теперь так от него завишу?
– Мама? Мамоська? – Даша гладит мою руку. Как она все так хорошо понимает?
В пятницу, нет, в четверг, Даша нарисовала на тротуаре рыбу. Я онемела от изумления, что это мой человечек нарисовал? Пришли домой, я дала ей карандаш. Она снова нарисовала рыбу.
Рассказываю Прохору, он смеется:
– Каждая мама верит, что ее ребенок будет гением.
А я об этом даже не думала, мне в голову первое что пришло – у нас будет еще одна точка соприкосновения, появится еще одно дело, которым мы будем с удовольствием вместе заниматься. Ведь так чудесно вспыхивают ее глазки умом и соображением, когда она смотрит на меня, на рыбу, на слово, которое я ей показываю. Я прочитала в «Семье и школе» про одну систему, по которой совсем маленьких детей обучают словам, написанным на отдельных табличках. Я попробовала. Даша уже читает: папа, мама, дом, ухо. И пока это единственное занятие, которое мы любим в одинаковой степени. Только одно слово она упорно не читает: каша, и я подозреваю – нарочно.
Кормить ее кашей – мучение. Только я порадуюсь, что три ложечки мы уже съели, как она их выплевывает. Да еще с таким выражением, будто ее кормят отравой.
Я уже хотела ее выгнать, но Даша вдруг проглотила кашу, посидела, подумала: «Где ням-ням? О-о! Ням-ням тут!» – и похлопала себя по животику.
Потом слезла со стула, подошла ко мне, похлопала меня по коленям. Наклонилась, внимательно осмотрела свои ножки, нашла коленки, похлопала по ним. Повела меня в комнату, нашла коленки у всех своих кукол, даже у медвежонка, а у него лапки мягкие, без намека на коленки.
Как же она их нашла?
– А теперь, Даша, спать.
– Нет!
– Дашенька, все дети днем спят. Или хотя бы просто так полежи. Давай, я тоже с тобой полежу.
– Нет! – она быстро залезла в кроватку, закрыла глазки.
Проснулась, мгновенно села, повертела головкой и спросила со смешком, чуть ли не радостно:
– Папа уехал! Уехал? Дася не будет пакать!
Я опять и опять удивляюсь, как же она все понимает? И такая малюсенькая, бедняжка, а смеется, хотя ей хочется плакать: папа уехал!
Я домывала пол. Даша озабоченно развела ручки, вдруг убрала все игрушки, сдвинула свой столик и запыхтела, стараясь свернуть ковер.
– Доча?! Сама все убрала? Какая же ты молодец! Ах, какая чудесная девочка у меня растет!
