«Золотой старик, – растроганно думал Скобелев, на полном аллюре поспешая в расположение своего отряда. – Ни о карьере, ни о славе, ни о гневе государевом не помышляет – только о победе. Вот бы с таким полководцем…»
Тут он вдруг круто остановил – не жеребца, а свои собственные восторги. Он вспомнил Бискупского, спокойный, академически холодный анализ его, скобелевского, плана и понял, что, при всей открытости, отваге и решимости, князь Шаховской к подобному анализу не способен. Понял, что он лишь прекрасный исполнитель чужих идей, что в исполнении этом ему достанет и решимости, и отваги, и той доли безоглядного риска, без которого не выигрывают сражений. Но, исполняя идею, в которую поверил всей душой, поверил почти с юношеской горячностью, князь уже не сможет внести в нее ни единого элемента собственного творчества, ни одной своей, личной мысли, даже если этого незамедлительно потребует изменчивая, живая, дышащая не только порохом и смертью, но и внезапными контрмерами противника обстановка упорного и длительного сражения. Понял, что Шаховской будет ломить, а не маневрировать, ломить со всей убежденностью и страстью, ломить тупо и жестоко. И что помешать ему в этом тупом таранном действии, своевременно приостановить или, наоборот, решительно изменить первоначальное направление удара не сможет уже никто. Сам Скобелев не мог разорваться пополам, не мог ничего подсказать князю лично и через посыльных действовать тоже не мог, потому что никакой посыльный не поспел бы своевременно и любой совет неминуемо оказывался бессмысленным, а то и просто опасным.
Скобелев спускал с цепи льва. Но льва старого, хотя и сохранившего львиные когти и львиную хватку, но уже растерявшего львиную гибкость.
К десяти утра, когда окончательно растаял туман, русские батареи открыли огонь по всей линии турецких укреплений. Воздух еще недостаточно прогрелся, и пороховые дымы, не рассеиваясь, плотной массой заволакивали поле сражения. Сквозь эту пелену беспрестанно вспыхивали яркие всплески выстрелов и темно-красные, густые розетки снарядных разрывов. Все это так напоминало старинные гравюры, что наблюдавший за началом сражения генерал Криденер довольно отметил своим офицерам:
– Стратегия – точная наука, господа. Смотрите, сколько красоты в пунктуальном исполнении этой заранее расписанной по нотам симфонии.
Начало битв всегда приводило в восторг генералов от теории. В эти минуты все шло по их планам в строгом соответствии с приказами и распорядком: противник выжидал, не торопясь обнаруживать своих намерений. Он вел себя как примерный ученик, который обязан поступать так, как ему предписано было поступать, не огорчая творцов подробнейших диспозиций непослушанием, озорством, неожиданными выходками и вообще какой бы то ни было деятельностью. И в эти славные минуты генералы очень любили послушного противника: естественная осторожность обороняющегося легко и просто объяснялась личной прозорливостью авторов наступательных диспозиций.
– У Османа заложило уши от грохота нашей артиллерии. – Криденер говорил сейчас для истории и с удовольствием ощущал это. – Громите его. Громите так, чтобы у него лопнули барабанные перепонки. Оглохший противник – уже инвалид, господа.
Криденер и ему подобные – а таковых было подавляющее большинство во все времена и у всех народов – уютно радовались бездеятельности врага. А Наполеон в подобных случаях приходил в бешенство («Почему, почему они не атакуют?!»), Суворов не находил себе места, Мориц Саксонский прекратил бой, встретившись с непонятной пассивностью неприятельской армии, и даже Кутузов, всю жизнь удачно изображая флегматика, утратил покой и сон, пока французы не начали нового наступления после сидения в Москве. Да, и для них стратегия была наукой, но наукой, лишь обеспечивающей творчество, исстари именуемое военным искусством. А творчество опирается прежде всего на сопротивление материала, оно питается им, черпает из него силы и вдохновение. И тогда дважды два перестает подчиняться таблице умножения, потому что арифметика здесь бессильна.
– Бой развивается в полном соответствии с нашими планами, господа. А потому прикажите подать завтрак. Грохот артиллерии способствует аппетиту.
