Прокричав это, мужик зачмокал, задергал вожжами, и телега заскрипела дальше. А Оля сразу остановилась, ощутив вдруг неуверенность, граничащую с ужасом. Все ее воспитание было лишено подобных тревог и забот – кто, какой солдат осмелился бы заговорить с барышней! – но сегодня ей суждена была иная роль, и роль эта предусматривала другие, непривычные для нее отношения. И пока она размышляла, как поступить, если и впрямь столкнется с солдатами, впереди раздался топот, и из-за поворота навстречу ей выехали три конных жандарма. Старший – грузный, с рыжими прокуренными усами – загодя перевел коня на шаг, а поравнявшись, и вовсе остановился, грубым голосом спросив, кто она такая, откуда, куда и зачем идет. Мобилизовав всю выдержку и с огромным усилием над собой назвав жандарма «дядечкой», Оля объяснила, что она служит у хозяина сахарного завода, а идет в Климовичи к заболевшей матери.
– По дороге никого не встретила?
– Мужик на подводе проехал… – Оля похолодела, когда у нее сорвался с языка этот «мужик».
– На заводе ничего не слыхала? Не говорили, человек, мол, чужой объявился?
– Не слыхала. Вот те крест, не слыхала я, дядечка.
– Жаль, времени нет. – Жандарм вдруг крепко ухватил ее пальцами за щеку, потряс. – Побеседовал бы я с тобой под кусточком, черноглазая!
Жандармы уже скрылись, уже таял вдали мягкий перестук копыт, а Оля как села на баул, так до сей поры никак не могла подняться. То, что для обычной, выросшей среди двусмысленных шуточек и недвусмысленных шлепков крестьянской девушки звучало лишь похвальбой, грубой шуткой, для нее было оскорбительной угрозой. Ей никогда не приходилось попадать в такие ситуации, и в ее арсенале не было соответствующего способа защиты. Маскарад требовал не только внешнего, но и внутреннего преображения, и Оля даже подумала, что риск слишком велик и что ей следует опять надеть чулки, туфли, строгое платье и шляпку вместо самодельного платочка. Но впереди еще было добрых пятнадцать верст, баул с каждым шагом прибавлял в весе, а туфельки оставались единственными. И, оценив все это, она вздохнула, перекрестилась, подхватила вещи и пошла дальше.
Она шла с быстротой, на которую только была способна, и все время настороженно прислушивалась, не раздастся ли где цокот копыт или мужские голоса. Если бы Оля заблаговременно услышала эти страшные звуки, она бы постаралась юркнуть в кусты и затаиться: это было единственным действием, которое она предусмотрела. Но солнце жарило без всякой пощады, голые ступни горели в нагретой пыли, мучительно ныли плечи и спина, и за всем этим Оля вскоре забыла и о том, что надо прислушиваться, и о самой встрече с грубым усатым жандармом. А когда услышала легкий топот за спиной, прятаться уже было поздно; она просто сошла с дороги, поставила баул на пыльную травку и оглянулась, прикрываясь концом платочка, как это делали крестьянские девушки. И сразу успокоилась, вдруг обессилев и опустившись на баул: к ней размашистой рысью приближалась легкая коляска самого Ганса Ивановича.
– Добрый день, мадемуазель. – В коляске сидел молодой офицер в голубом мундире, Оля узнала его. – Позвольте помочь вам.
Он сам управлял лошадью, никого больше не было, но Оля уже ничего не боялась. Офицер спрыгнул на землю, положил в коляску баул, помог Оле сесть. При этом он весело улыбался – на круглой щеке подрагивала детская ямочка, – был очень оживлен и говорил не умолкая. Оля с трудом понимала, о чем он говорит, пораженная его появлением в хозяйской коляске, его оживлением, улыбкой, светской болтовней: контраст с только что пережитым, с чувством страха, почти отчаяния и этой подчеркнутой вежливостью был чрезвычайно велик.
– Немцы – странная нация: я сам наполовину немец, а потому сужу беспристрастно. У истого стопроцентного немца старательность заменяет энтузиазм, аккуратность – рыцарство, а пресловутый орднунг – нормальный человеческий темперамент. Они все скроены на одну колодку – размеры могут быть разными, но фасон не меняется.
Сытая лошадь шла размашистой рысью, коляска мягко покачивалась на гнутых рессорах. А Оля все никак не могла прийти в себя, собраться с мыслями, и до нее доходили какие-то обрывки из того, что без умолку болтал молодой офицер.
– …я отвесил ему добрую пощечину. Да, да, не осуждайте меня за это. Отправить барышню за двадцать верст одну – знаете, на это способны только немцы. – Он через плечо с улыбкой посмотрел на нее. – А вы – очаровательная пейзанка. Вам, мадемуазель, идет все, какие бы фантазии ни посетили вашу прелестную головку.
