– Видимо, придется, – князь надменно улыбнулся. – Видите ли, вчерашние лавочники, ныне ставшие господами философами материалистического толка, утверждают, что мы, аристократы, паразитируем на теле народа. Им простительно это заблуждение: они учились на медные деньги и считают, что эти медные деньги и есть наивысшая ценность. Но если взглянуть непредвзято, не с высоты денежного мешка, а хотя бы из седла, то можно открыть и иные ценности, подсчитать которые на счетах, правда, невозможно, – понятие долга, чести, верности Отечеству в лице государя, веры и рыцарства, – то мы с лихвой отрабатываем свой хлеб. Мы цементируем нацию: уберите нас, и нации не будет. Останется народ с названием таким-то, но народ с названием – это еще не нация.
– Насколько я понимаю, князь, вы изложили свое кредо, – сказал Куропаткин.
– Совершенно верно, капитан, – серьезно подтвердил Насекин. – Причем вполне своевременно, в качестве последнего прости. Через два дня я отбываю, так сказать, на ту сторону: еду к туркам с миссией Красного Креста. И сейчас у меня грустный период прощаний. С особым удовольствием я запомню сегодняшний вечер. – Князь, привстав, поклонился Варе: – Благодарю вас за него, Варвара Ивановна. При случае не откажите в любезности передать поклон вашей сестре. Она все еще в Москве?
– Право, не знаю, – сказала Варя. – Последнее письмо ее было столь тревожным, что я не удивлюсь, если она окажется за Дунаем.
– Всех Олексиных неудержимо влечет к себе война, – грустно улыбнулся князь. – Вот и мне еще осталось проститься с одним из ее неукротимых демонов.
– Кто же заслужил столь необычный титул? – спросила Варя.
– Естественно, Скобелев-второй.
– Михаил Дмитриевич в Бухаресте? – быстро спросил Куропаткин.
Князь помедлил с ответом. Ему не хотелось открывать чужую тайну, но не хотелось и выкручиваться.
– И да и нет, – нехотя сказал он. – Для вас, капитан, по всей вероятности – да.
– О, я знаю о генерале Скобелеве одну весьма пикантную тайну, – вмешалась Лизонька, умевшая одновременно слушать во все стороны. – Ты позволишь, дорогой?
Генерал милостиво улыбнулся молодой супруге. А Федор сразу насторожился и пересел к Куропаткину: ему вспомнилась сказочка, рассказанная капитаном Гордеевым.
– Вы, Алексей Николаевич, проделали со Скобелевым всю Туркестанскую кампанию, а известно ли вам, почему генерал избрал столь оригинальный цвет мундира в бою?
– Полагаю, чтобы отличаться от других генералов, – серьезно сказал Куропаткин, чуть тронув Федора за локоть.
– Вот вы и ошиблись, ошиблись! – очень оживленно воскликнула Лизонька, словно ждала именно этого ответа. – Увы, все значительно прозаичнее. Просто белый цвет незаметнее всякого иного. Да, да, не удивляйтесь. Нам рассказывали о его опыте… Он известен вам?
– Признаюсь, нет, – невозмутимо улыбался Куропаткин.
– Так вот, этот знаменитый Белый генерал, еще до того как стать «белым», – Лизонька старательно выделила последнее слово, – приказал обрядить три чучела в мундиры разного цвета – темно-зеленый, белый и… какой-то еще, тоже темный. Затем приказал лучшим стрелкам стрелять в эти мундиры. И что же вы думаете? Именно белый мундир оказался неуязвимым! В него труднее всего попасть, потому что он незаметнее других. И с той поры так ни разу и не ранен. А все кричат о невероятной отваге. Боже, боже, если бы люди знали, сколь предусмотрительны их кумиры!
– Вы надели сегодня белое платье с той же целью? – холодно осведомился князь. – Тогда все верно, вы добились желаемого.
Лизонька покрылась алыми пятнами, изо всех сил продолжая сиять ослепительной улыбкой. Левашова укоризненно покачала головой, а Федор весьма некстати рассмеялся, впрочем тут же сконфузившись. Варя, внутренне торжествуя, хотела перевести разговор, чтобы охладить очередную эскападу Насекина, но объявили о прибытии новых гостей, и неловкость сменилась оживлением, потому что в гостиную входила сама Числова в сопровождении полного, брюзгливого вида господина. Это был бывший управляющий генерала Непокойчицкого, старый друг и доверенное лицо Числовой Гартинг.
Наступило время Вари; наступило то, о чем просил накануне Роман Трифонович, ради чего затевался этот вечер, а возможно, и сам их приезд в Румынию. Приди Числова часом раньше, она бы встретила не приветливую, уверенную в себе хозяйку дома, а плохо знающую роль статистку, случаем попавшую в героини. Но сейчас Варя была само обаяние, опиравшееся на осознанное достоинство: роли уже не было, Варя стала сама собой, но собой любящей и любимой тем, кого любила. Ей уже не нужно было искать темы для беседы, думать о манере поведения, тоне, жесте, улыбке: встав на свои места, все стало естественным, а желание нравиться Хомякову и ощущение собственного места в его не только жизни, но и деятельности придавало Варе особую живость и непосредственность.
– Само очарование, – сказала Числова Гартингу. – Мы так отвыкли от искренности, что я с наслаждением греюсь сейчас в лучах чужой любви. И где наш мужлан откопал этакую карамзинскую свежесть?
