– Уж к чему у меня способности, так это к языкам. В детстве гувернеры нахвалиться не могли. Да. Ну, потом – Париж, Дания, Италия, Англия… Прошу прощения, мадемуазель, что принимаю в халате: знобит. Да, о чем это я?.. А, о халате! Мне преподнесла его депутация уважаемых старцев-аксакалов. Кажется, в Фергане… Но это не важно. А важно, что вышел я к ним в полной форме, но со свирепого похмелья. Свирепейшего! В башке барабанная дробь, звон бокалов и обрывки вчерашней кутерьмы, а тут – седобородые. С этим вот самым халатом. Я к тому времени уже по-арабски читал и вообще, а поди ж ты! Принял халат, сделал шаг вперед и гаркнул: «Господа саксаулы!..» – Он громко расхохотался. – Это вместо аксакалов – саксаулы! Вот какой камуфлет мыслей анекдотический. Господа саксаулы вместо господ аксакалов. – Генерал вдруг вздохнул и нахмурился. – В жизни этого не прощу. Гадость какая – стариков обидеть.
– Да что вы, ваше превосходительство, – затараторил молодой человек, стараясь не смыкать губ, дабы не прятать улыбку. – Как говорится, контите неглижабль!
– Неглижабль. – Скобелев посмотрел на заманчивую брюнетку, но та лишь томно ворохнула ресницами. – За милых женщин, друг мой. За украшение нашей грубой жизни, за венец творения, правда с шипами, как и положено венцу.
За венец выпить не успели, так как в номер вошел Алексей Николаевич Куропаткин.
– Шел на ваш львиный рык, как на маяк, – сказал он, сухо поклонившись с порога.
– Алеша?.. – радостно заорал Скобелев. – Алешка, друг ты мой туркестанский, откуда? Дай обниму тебя.
– Вы знаете, Михаил Дмитриевич, мою слабость: я никогда не обнимаюсь при посторонних. А поскольку обняться нам необходимо, то прошу вас, господа, незамедлительно покинуть этот номер. Живо, господа, живо, я не привык дважды повторять команду!
Гости ретировались мгновенно, но друзья с объятиями не спешили. Скобелев вдруг обиделся, а Куропаткин разозлился.
– Ну и зря, – надуто сказал Скобелев. – Брюнеточка страстью полыхала, а ты… В каком виде меня показал перед ней?
– В хмельном, – отрезал Куропаткин, садясь напротив. – Чего изволите дальше делать, ваше превосходительство? Хвастаться победами, ругать тыловых крыс или страдать от непонимания? Я весь ваш репертуар наизусть знаю, так что давайте без антрактов.
Скобелев усмехнулся, налил полный бокал, неторопливо выпил. Привычно расправил бороду, сказал неожиданно трезво и горько:
– Нет, Алексей Николаевич, ничего ты не знаешь. Война здесь – другая, не наша какая-то война. Здесь за чины воюют, за ордена, за царское «спасибо», а потому и продают. Меня, думаешь? Да плевать я на себя хотел: эка невидаль для России – еще один талант под пулю подвести. Солдат продают, Алеша, силу и гордость нашу, то, на чем Отечество держится. И меня продавать заставляют. – Он скрипнул зубами, помотал тяжелой головой. – Как вспомню песню, с которой куряне в бой шли, так… Женихами шли! – вдруг со слезами выкрикнул он. – Верили мне, как… как своему верили, понимаешь? И осталась та вера на Зеленых горах…
– Так вернитесь за нею, – тихо сказал Куропаткин. – И за вами снова пойдут с песней. Не знаю, какой вы полководец, но вы – вождь. Прирожденный вождь, в вас какая-то чертовщина необъяснимая, за вас умирают радостно. Вы восторг в людей вселяете, упоение в бою, рядом с вами любому героем быть хочется. Лет этак двести назад вы бы ватаги по Волге водили и княжон персидских в полон брали не хуже Стеньки Разина.
– А может, и лучше, – не без самодовольства заметил генерал. – Ватаги бы водил, а войска больше не поведу. Все, Алексей Николаевич, закончен бал, лакеи гасят свечи. Не хочу я, чтоб моим именем солдат на бессмысленную смерть обрекали, а посему кончим этот разговор. Хочешь со мною пить – милости просим, а нет – так ступай задницу Криденеру лизать.
– Или – или? Отчего же такие крайности?
– А оттого, что я – гордый внук славян, как назвал меня Александр Сергеевич. И каждый русский должен всегда помнить, что он – гордый внук славян, а не половецкий холоп и не ганзейский купчишка. И доколе мы будем помнить это, дотоле и останемся русскими. Особливым народом, которому во хмелю море по колено, а в трезвости – так и вовсе по щиколотку.
– Жаль, наши славянофилы не слышат этой патетической речи.
– Плевать я хотел на славянофилов. Я уважаю всех людей, особенно если они – мои враги. А глупое славянофильство не уважает никого, кроме самих себя. Нет уж, ты меня, Алеша, с этими господами не мешай, я Россию со всеми ее болячками люблю, без румян и помады.
– Если любите, что же на поле брани ее бросили? – Куропаткин подождал ответа, но Михаил Дмитриевич угрюмо молчал. – Нелогично.
