– Дмитрием Ивановичем мое превосходительство зовут, знаешь, чай, нечего о сем на казенном языке объясняться. Я тебя спрашиваю «как?», а ты – «много». Это не ответ: для кого много, а для Мишки – в самый раз. Так как все-таки пьет-то?
– По-черному, Дмитрий Иванович, – подумав, определил Млынов.
– Вот это ответ. – Старик вздохнул. – Ах, сукин сын, гусар, лоботряс, прощелыга. С бабами?
– Каждый день – новая.
– Это – в меня, – не без самодовольства отметил Дмитрий Иванович: в его ругани было куда больше одобрения, чем порицания, что очень не нравилось Млынову. – Ну, это хорошо, скорее уморится. А ты чего прискакал? Уговаривать не пойду, я Мишку лучше тебя знаю. Стало быть, ждать надобно, покуда силы в нем кончатся.
Млынов явился не за советом, а за деньгами: старик был богат, но прижимист и, в отличие от сына, считать умел. Кроме того, он обладал редкостным упрямством, которое возникало в нем вдруг, без всякой видимой причины, и капитан опасался начинать разговор. Пока он раздумывал, с какой стороны подступиться к старому кавказскому рубаке, Дмитрий Иванович продолжал не без удовольствия сокрушаться по поводу беспутного сына.
– Лихой солдат и командир отменный, а перед юбкой устоять не может. Это у него еще смолоду: как лишнюю чарку хватит, так и глядит, где шелками зашелестело. Сколько раз говорил ему: «Мишка, поопасись, этак и карьеру сгубить недолго. Бабские шепотки нам, военным, самое зло». Какое там! Еще пуще глаза выкатывает. Упрям!
Последнее слово генерал произнес с особым удовлетворением, но Млынов уже не слушал его отцовских восторгов. Он поймал ниточку, за которую следовало тянуть, чтобы заставить папашу раскошелиться.
– Совершенно верно заметили, Дмитрий Иванович, – таинственно приглушив голос, сказал он. – Я ведь с тем к вам прибыл, чтобы предупредить. Известно, сколь предвзято относится к Михаилу Дмитриевичу его высочество главнокомандующий, а тут вот-вот долги всплывут.
– Долги? – нахмурился Скобелев-старший. – Опять влез? Много проиграл?
– Главное, необдуманно векселя подмахнул, – будто не слыша, продолжал Млынов. – Дошел до меня слух, Дмитрий Иванович, что все эти векселя собирается скупить некое лицо, дабы затем при удобном случае показать их его высочеству и тем самым…
– Кто скупает? Ну? Что молчишь? Какой мерзавец под Скобелевых копать надумал?
До сей поры Млынов импровизировал спокойно, приправляя правду общими многозначительными намеками. Но генерал потребовал конкретного имени; на размышление времени не было, и капитан брякнул, основываясь на чистой интуиции:
– Барон Криденер. Через подставных лиц.
– Ах, колбасник, в душу мать! – рявкнул генерал, хватив кулаком по столу. – Ах, немец-перец-колбаса! Ну врешь, не видать тебе скобелевского позора! – Старик сложил корявую дулю и почему-то сунул ее в нос Млынову. – На-ка выкуси!
Он бурно дышал и стал красным, словно помидор. Млынов начал опасаться, не хватит ли его удар, но генерал был могуч как дуб. Вскочив по-скобелевски легко, метнулся к дверям, развернулся на каблуках и оказался перед капитаном, уперев в бока могучие кулачищи.
– Сколько?
– Много, Дмитрий Иванович, – политично вздохнул Млынов.
– Сколько, я спрашиваю?! – взревел старик.
– Тысяч около десяти, если с процентами.
– Хорошо гуляет, стервец! – неожиданно заулыбался генерал. – Ай да Мишка! Ай да гусар! Молодец: знай наших, немецкая твоя душа!
– Завтра, коли прикажете, доложу точно до копейки.
– Сегодня! Через три часа, и чтоб к вечеру рассчитался: лично тебе деньги даю. А этого сукинова сына я все равно ремнем выдеру, нехай себе, что свитский генерал. Ступай, капитан, одна нога здесь, другая – там.
Заплатить скобелевские долги для Млынова было еще полдела: оставалось вырвать Михаила Дмитриевича из пьяного круга, вытрезвить, привести в чувство, заставить вспомнить о деле и тем самым вновь зажечь в опустошенной его душе угасший факел веры в самого себя. Здесь Млынов мог надеяться только на авторитеты, которые признавала самолюбивая и обидчивая скобелевская натура. Ни Драгомирова, ни Шаховского в Бухаресте не было, и верный адъютант, поразмыслив, поехал в русскую военную миссию, ведавшую перемещением русских войск, а наипаче – генералов.
В этот беспокойный для Млынова день Скобелев пил в номере старое монастырское. На нем был любимый бухарский халат, памятный по анекдоту, который он уже дважды начинал рассказывать незнакомому молодому человеку. Молодой человек, беспрестанно улыбаясь, торопливо поддакивал и бестактно льстил, но Михаил Дмитриевич витийствовал не по этой причине. Истинная причина сидела поодаль на диване, изредка вскидывая ресницы и обжигая генерала обожающим взглядом вишневых глаз.
