– Боль не признает логики, Алеша, – вздохнул Скобелев. – Потерял я право людьми командовать. Внутреннее право, понимаешь? Уверенность ту ослепительную, что непобедим ты, что каждое слово твое понимают, что с песней на смерть пойдут, коли прикажешь. С песней. – Он еще раз тяжело вздохнул. – Вот ты сказал, что я вождь, и тут же Стеньку Разина вспомнил. Правильно вспомнил, потому что никакой я не вождь, я – атаман. У вождя идея должна быть, а у меня нет никакой идеи. У меня – азарт. «Делай как я» – вот и все, что я требую. А сейчас и этого требовать не могу, потому что не верю.
– В победу?
– В бессмысленную гибель солдат русских не верю! – яростно крикнул Скобелев. – Понасажали старичья в эполетах на нашу голову, а я не желаю кровью своих солдат их тупость оправдывать. Не желаю!
Он залпом выпил вино, расправил бакенбарды, пересел на диван, где до этого в томлении ждала вишневоглазая «причина», и взял гитару. Подстроив, негромко запел по-итальянски, но Куропаткин видел, что занят он не песней, а думами и что думы эти тяжелы и тревожны.
– А я-то, дурень, к вам стремился, – сказал он. – Мечтал, что пригожусь, что повоюем вместе, как в Туркестане воевали.
– За чем же дело стало? – спросил Скобелев. – Возьми газеты, читай вслух, где дерутся. И рванем мы с тобой, Алексей Николаевич, куда хошь – хошь в Африку, хошь в Америку. Наберем тысячу молодцов и покажем миру, что такое русская удаль.
Не распахнись дверь, может, и вправду уехал бы Михаил Дмитриевич Скобелев в чужие земли. Воевал бы за чью-то свободу или стал бы конкистадором, покорял бы народы государям и президентам или сложил бы где шальную голову свою. И не зубрили бы тогда гимназисты его биографию, не ставили бы ему болгары памятников, не называла бы Россия его именем улицы. Но дверь распахнулась, и вошел генерал-майор свиты его величества светлейший князь Имеретинский.
– Здравствуйте, господа. Не помешаю, Михаил Дмитриевич?
Из-за плеча Александра Константиновича выглядывала всегда неприветливая, хмуро озабоченная, но сегодня прямо-таки источавшая почти благостное удовлетворение скуластая физиономия капитана Млынова.
Если пользоваться терминологией Льва Николаевича, то Федор существовал во времени абсолютном – в полном соответствии с вращением Земли и собственными часами. Он ел, пил, спал, даже строил какие-то планы, но жить начал, точно очнувшись, точно вдруг шагнув из времени абсолютного во время относительное, где сутки наполнены не часами, а событиями, где минуты порою ощущаются как часы, а секунды отсчитываются биением собственного сердца.
– Я за вами, Федор Иванович, – сказал Куропаткин, появившись через несколько дней. – Коли не раздумали, собирайтесь, коляска ждет.
– Куда же? – ахнула Варя.
– Куда, Варвара Ивановна? – улыбнулся Алексей Николаевич. – А куда Скобелев пошлет, туда и пойдем.
– Значит, нашли все же Михаила Дмитриевича? – спросил Федор.
– Михаил Дмитриевич нас завтра нагонит, а пока у него – затяжная баня. Млынов его выпаривает, веничком хлещет, холодненькой водой обдает, чтоб стал наш герой как новенький. С новым отрядом, со старым начальником штаба, – Куропаткин поклонился, – и с новым ординарцем.
Больше Алексей Николаевич ничего рассказывать не стал, а рассказать было что. Князь Имеретинский, не обратив ни малейшего внимания ни на бухарский халат, ни на бутылки, ни на гитару, коротко поведал, что образована Ловче-Плевненская группа под его непосредственным командованием и что в состав этой группы входит отряд генерала Скобелева. Во время этого пояснения молчаливый Млынов быстро убрал со стола все, что там находилось, и расстелил карту.
– Мой отряд? – глухо спросил Михаил Дмитриевич, туго соображая не с похмелья, а от неожиданности. – Вы знаете его судьбу, ваша светлость. Остатки Курского батальона да потрепанные сотни Тутолмина.
– Не совсем так, генерал. Ваш отряд – Шестьдесят четвертый пехотный Казанский полк, батальон Шуйского полка, взвод сапер и прошедшая полевой ремонт Кавказская бригада полковника Тутолмина.
Скобелев растерянно глянул на скромно стоявшего в стороне Куропаткина, на молча торжествующего адъютанта, медленно провел руками по лицу, окончательно растрепав бороду.
– Простите, ваша светлость, что принимаю вас в таком виде…
– Вы в законном отпуске, – спокойно перебил Александр Константинович. – Отпуск будет утвержден государем до завтрашнего числа. С семи утра считаю вас вступившим в должность командующего отрядом.
– Все же позвольте выразить, – мямлил Скобелев, никак не ожидавший такого оборота. – Я самовольно покинул войска, за что готов понести наказание. Я не нуждаюсь ни в чьей защите, даже в вашей. Я болен, в конце концов.
– Сулейман отбросил Гурко к Шипкинским перевалам, – невозмутимо выслушав Скобелева, сказал Имеретинский. – Что же будет, если турки прорвутся через Балканы? Что нам делать с армиями двух пашей – Османа и Сулеймана? Оставить Болгарию и отступить за Дунай?
– Ни в коем случае!
– А что вы можете предложить, Михаил Дмитриевич?
