– Брать Ловчу, – негромко сказал Куропаткин. – Немедленно брать Ловчу, чтобы не дать соединиться этим двум пашам.
Имеретинский впервые посмотрел на незнакомого молодого офицера. Куропаткин, шагнув, коротко поклонился:
– Разрешите представиться, ваша светлость. Генерального штаба штабс-капитан Куропаткин.
– Очень рад, капитан. Следовательно, у вас уже есть начальник штаба, Михаил Дмитриевич? В таком случае я беру Паренсова себе.
– Берите, берите. – Скобелев уже впился глазами в карту. – Алексей Николаевич прав, Ловча – основная задача.
– Вот и решайте ее, – улыбнулся Имеретинский. – Я даю вам полную свободу действий. А за собой оставляю тяжкую обязанность защищать вас с тыла.
– Воды! – вдруг крикнул Скобелев. – Что ухмыляешься, Млынов? Два кувшина со льдом, быстро!
Ничего этого Федор не знал, и не узнал никогда, равным образом как и Скобелев никогда не узнал, чего стоило светлейшему князю Имеретинскому упросить императора не только закрыть глаза на очередную скобелевскую выходку, но и вручить Михаилу Дмитриевичу отдельный отряд, лишь формально подчинявшийся Александру Константиновичу. Даже знавший все и вся Паренсов отнесся к этому весьма неодобрительно.
– Вы взяли на себя тяжелый крест, ваша светлость. Скобелев обладает свойством доставлять массу хлопот своим непосредственным начальникам.
– Я лишен тщеславия, Петр Дмитриевич, а посему полагаю, что Михаилу Дмитриевичу удобнее всего работать со мной.
В генеральские сферы Федор не поднимался, Скобелеву был всего лишь представлен и тут же отослан по распоряжению капитана Млынова. Куропаткин умчался вперед вместе с генералом, а Федор ехал на позиции в компании неразговорчивого и придирчиво требовательного адъютанта. Лошади неспешно трусили по холмистой степи, капитан чаще ехал верхом, а Федор – в коляске с генеральскими вещами; беседа не ладилась, отношений никаких не возникло, и новоиспеченного ординарца это весьма тревожило. На второй день их практически безмолвного путешествия Олексин не выдержал:
– Простите, капитан, что нарушаю ваши думы, но хотел бы кое-что уяснить. Если соизволите, конечно.
– Что именно? – спросил адъютант, проигнорировав олексинскую шпильку.
– Я хотел бы представить круг своих обязанностей и как следует исполнять их, дабы не вызвать неудовольствия Михаила Дмитриевича.
– Круг безграничен, а исполнять их следует быстро. – Млынов с седла, сверху вниз, поглядел на обескураженного Федора, усмехнулся. – Погодите обижаться, Олексин. Лошадей кормить остановимся – поговорим.
Федор был склонен к обидам, а положение, в которое он попал по собственному желанию, казалось странным и несерьезным: будто взяли из одолжения. Началось с того, что никакой формы ему не только не дали, но и не предложили, и он, чувствуя себя в пиджачной паре белой вороной, сказал об этом Куропаткину.
– А зачем вам форма? – искренне удивился Алексей Николаевич. – В таком виде вы к любому генералу беспрепятственно проникнете, а нижнего чина дальше порога не пустят. Здесь – армия.
Это объяснило, но не успокоило: Федор все время ловил на себе насмешливые взгляды офицеров и казаков. Но главным все же оставалось полное отсутствие представлений о своих обязанностях; он побаивался хмурого адъютанта, но неизвестность пугала еще больше.
Однако напоминать Млынову о просьбе – чего так не хотелось Олексину! – не пришлось: вышколенный многолетней службой у стремительного Скобелева, адъютант ничего не забывал. На первой же стоянке, передав конвойным казакам лошадей, Млынов достал из коляски кое-какую снедь, жестом пригласил Федора закусить и сразу начал разговор. Правда, не совсем обычно:
– Смерти боитесь?
– Боюсь, – не задумываясь, сказал Федор. – Один раз пробовал.
– Это хорошо, – одобрительно отметил Млынов. – Следовательно, рисковать будете осмысленно. Михаил Дмитриевич требует немедленного исполнения приказаний, а это значит – по кратчайшему пути. Но при этом он не любит бессмысленной бравады, что и прошу всегда учитывать. И еще одно: в бою Михаил Дмитриевич слов даром не тратит. Не торопитесь скакать сломя голову, пока не поймете, что именно он приказал. Лучше пять раз переспросить, чем один раз напутать. Переспросите – рассердится, но объяснит; напутаете – завтра же распрощается с вами. Он человек по натуре добрый, но в делах суров до жестокости.
Слушая Млынова, Федор не столько старался уяснить, что ему говорят, сколько гнал от себя чисто фамильные образы, опережавшие всякие события: бешеную скачку под пулями, улыбку Скобелева, его похвалу, восхищение товарищей – гнал то, от чего ему необходимо было избавиться как можно скорее. Он не хотел более побеждать себя в воображении – он искренне желал испытаний собственного духа. Желал и ждал их с нетерпением и страхом, поскольку только действуя мог проверить, на что он еще способен и способен ли вообще. Пакет с рекомендацией полковника Борделя фон Борделиуса все еще хранился нераспечатанным: Олексин решил, что покажет его Скобелеву не до, а после. После того как заслужит право остаться его ординарцем.
