Первое задание оказалось настолько простым, что Федор приуныл. По прибытии в расположение отряда Млынов передал генеральский приказ: найти батарею штабс-капитана Василькова и добиться, чтобы ее передали в распоряжение Скобелева.
– Разыщите генерала Пахитонова, – пояснил Млынов. – Это его артиллеристы.
Федор выехал скорее с неудовольствием, чем с энтузиазмом, поскольку ничего героического в поручении не содержалось. Он невесело размышлял, что с такого рода приказанием могли послать и простого казака и что его, Олексина, просто-напросто проверяют на третьестепенной чепухе. Досада, которую он незаметно для себя уже лелеял в душе, усугублялась тем, что его останавливали разъездные казаки, встречные офицеры, дежурные команды и просто часовые: господин в штатском, скачущий по ближним тылам, всем казался подозрительным. Приходилось предъявлять подписанную Скобелевым бумагу, в которой удостоверялось, что предъявитель сего «охотник из дворян Смоленской губернии Федор Олексин» действительно является ординарцем для особых поручений самого генерала Скобелева. Бумага действовала безотказно, но Федор все равно сердился и досадовал, что не уговорил Куропаткина обеспечить его военной формой.
– Кто вы и что вам угодно? – холодно осведомился у него и дежурный офицер генерала Пахитонова.
– Я личный порученец генерала Скобелева, а угодно мне видеть вашего начальника, – сухо сказал Федор, уже привычно протягивая бумагу. – Поручение у меня срочное, а решить его может только его превосходительство.
– Генерал Пахитонов занят.
– Это не имеет значения. Вы что, поручик, генерала Скобелева не знаете?
– Наслышан, – вздохнул офицер, все еще колеблясь, как ему поступить: пропустить личного порученца или сначала доложить о нем. – Видите ли, там совещание.
«Напор и быстрота», – сказал про себя Федор. Взяв бумагу у дежурного, он решительно отодвинул его и распахнул дверь в комнату, где толпились офицеры и плавали сизые облака дыма.
– Что ты мне девятифунтовые считаешь? – сердито спрашивал генерал. – Для бумаг они, возможно, годятся, а в дело? Опять обозы с места на место таскать будем? – Тут он увидел вошедшего и замолчал, хмуро глядя на него.
Федор понял, что это и есть Пахитонов, и по возможности кратко изложил просьбу Скобелева: выделить батарею Василькова в обмен на любую другую.
– Ловок Михаил Дмитриевич, ничего не скажешь, – с неудовольствием сказал немолодой полковник. – Вынь да положь ему лучшего бомбардира.
– Просит – значит нужен, – вздохнул Пахитонов. – Скажите дежурному, пусть заготовит приказ об откомандировании. Я потом подпишу.
Сказав это, генерал вновь ворчливо накинулся на офицера из артснабжения, которому удобнее было доставлять на позиции именно девятифунтовые заряды, а не какие-либо иные.
Поручение было формально выполнено: дежурный заготовит приказ, Пахитонов подпишет и… Но Федор не уходил. За такое исполнение Скобелев не стал бы ругать, но не стал бы и хвалить, а Олексину нужно, просто необходимо было сделать так, чтобы первое – пусть мелкое, незначительное! – приказание было исполнено не формально, а… Он еще не знал, как оно должно быть исполнено, но вдруг впервые ощутил, что отсутствие формы дает кое-какие права, на которые, возможно, не рискнул бы рассчитывать офицер.
– Извините, ваше превосходительство, мне этого недостаточно, – волнуясь, а потому и с особым нажимом сказал он. – Ваш дежурный – рохля, он три дня батарею искать будет.
– Не беспокойтесь, найдет.
– Все же разрешите мне побеспокоиться, ваше превосходительство. Михаил Дмитриевич стоит перед Ловчей, и ему дорог каждый час. Поэтому не сочтите за труд написать приказ батарее Василькова лично и вручить его мне.
Федору очень трудно было произнести это: он буквально преодолевал себя на каждом слове, потому что привычная, столь знакомая ему апатия жила в нем, готовая каждое мгновение выползти на свет из той щели, куда он загнал ее последними проблесками воли. Он до боли ощущал ее, эту проклятую апатию, это равнодушие ко всему и вся, он сейчас физически боролся с нею, со страхом ожидая, что суровое генеральское «нет» не только окончательно сломает эту попытку победить самого себя, но и навеки похоронит в нем все дальнейшие потуги. Поэтому и голос, и каждое слово его звучало с таким напряжением, что Пахитонов впервые с интересом посмотрел на скобелевского порученца.
– Вот, – неожиданно сказал он своему нерадивому офицеру. – Учитесь у скобелевцев добывать то, что вам приказано. Молодец! – генерал улыбнулся Федору. – Так и передайте Михаилу Дмитриевичу, что Пахитонов вас молодцом назвал. – Он написал распоряжение и вздохнул. – У них – стальные орудия Круппа, а у нас – Васильковы. Так-то. Держите. И поспешайте.
– Благодарю, ваше превосходительство! – с огромным облегчением сказал Федор, взяв приказ.
