С радостным ощущением победы он вошел в комнату дежурного, протянул ему приказ, но задержал в руке, позволяя лишь ознакомиться. Странная волна убежденности, что он поступает так, как надо, что сегодня его ожидает удача, а значит следует и далее действовать, нажимать, добиваться, но не упускать ее из рук, вдруг поднялась в нем. Поднялась вполне ощутимо, до жара в щеках.
– Потрудитесь, поручик, немедля сообщить, где находится батарея Василькова.
– Это не так-то просто, господин скобелевец, – сквозь зубы процедил дежурный.
– Будете мямлить, к генералу пойду! – резко оборвал Федор, радостно ощущая, как весело бьется сердце. – Не теряйте времени, ежели не желаете получить неприятность.
К пяти утра следующего дня Олексин привел батарею Василькова. Попросив обождать распоряжений, без стука вошел к Млынову.
– Господин капитан, батарея штабс-капитана Василькова стоит у крыльца! – с порога выпалил он.
– Что? – Адъютант сидел на походной кровати, спустив голенастые ноги в сиреневых кальсонах. – Где, говорите, Васильков?
– У крыльца! – Федор, не выдержав, заулыбался. – Надо бы разместить да накормить: всю ночь шли.
– Молодец. – Хмурое лицо Млынова посветлело; незаметно для себя он перешел на дружеское «ты» и обращения этого уже не менял.
– Генерал Пахитонов тоже назвал меня молодцом, о чем и приказал лично доложить Михаилу Дмитриевичу.
– С этим еще успеешь, – усмехнулся Млынов. – Иди спать, я о батарее позабочусь.
– Поесть бы, – вздохнул Федор. – Сутки крошечки не видел. Рюмку бы водки да щей котелок.
– Ступай к конвойным: и щей нальют, и водки поднесут.
Конвойные казаки Скобелева относились к Федору с неприкрытой насмешкой, и Млынов, зная об этом, отсылал туда Олексина не случайно. Он чувствовал его взлет и хотел закрепить его. Федор понял это, и на той волне, которая сейчас несла его, готов был идти куда угодно.
– К казакам так к казакам.
– Погоди, – улыбнулся Млынов. – Не вздумай сказать: «Здравствуйте, господа». Скажешь: «Здорово, станичники, как ночевали?» Поешь, ложись спать. До двенадцати.
Федор отправился к конвойцам, на ходу репетируя обращение, подсказанное всезнающим адъютантом, а Млынов, глянув на часы – было уже начало шестого, – пошел будить генерала.
– Олексин батарею Василькова привел, – сказал он.
– Нашел? – не понял Скобелев.
– Привел, Михаил Дмитриевич, привел. Молодец, а?
Скобелев одобрительно хмыкнул, но хвалить не стал:
– Погодим до боя, Млынов. Ступай, артиллеристов размести да накорми. А Василькова – ко мне завтракать.
Дождался, пока адъютант вышел, легко вскочил с койки, улыбаясь в растрепанную со сна бороду. День начинался радостно, и радость эту принес Олексин. Таких подарков Михаил Дмитриевич не забывал никогда.
20 августа начались перемещения частей, в тактическом смысле которых Федор не разбирался, но расспрашивать было некогда, да и некого: все офицеры скобелевского штаба работали, забыв покой и сон. Он получал задания – чаще всего от Млынова, – доставлял письменные приказы и устные распоряжения, провожал командиров до указанных пунктов, возвращался с докладом и почти тотчас же скакал с новыми поручениями. Это было похоже на хорошо продуманный дебют шахматной партии: Скобелев расставлял свои фигуры, еще не входя в соприкосновение с противником, но уже упреждая его возможные ходы. Вскоре скобелевцы охватили Ловчу со всех сторон, учитывая не только направления собственных атак, но и отрезая вероятные пути отхода аскеров командующего Ловчинским гарнизоном Рифат-паши. Еще не прозвучало ни одного выстрела, а войска, официально именовавшиеся Ловче-Плевненской группой светлейшего князя Имеретинского, уже заняли все удобные для штурма позиции. Собственно скобелевский отряд – исключая кавказцев Тутолмина – стоял у фонтана, нацеленный на сильно укрепленную высоту, названную солдатами Рыжей и прикрывающую Ловчу с юга; Кавказская бригада была заблаговременно брошена в глубокий обход и занимала позиции перед северными укреплениями турок не только для штурма, но и для перехвата отступающих. Ловча оказалась зажатой в клещи; оставалось лишь сжать их, чтобы раздавить скорлупу турецкой обороны.
Последнюю фразу Федор услышал из уст Тутолмина, когда доставил ему приказ и лично сопроводил на позиции: он старался исполнять поручения неформально. Последовательность, с которой Олексин, так сказать, «перевыполнял» полученные приказы, можно было бы посчитать привычкой, если бы не то чувство гордости, с которым он это делал. Как бы там ни было, а посылали Федора теперь не потому, что он оказывался под рукой, и хотя Скобелев еще ни разу не похвалил его, отношение штабных работников, офицеров отряда и даже конвойных казаков, которым часто приходилось сопровождать его, изменилось резко. Олексин стал своим, «скобелевцем»; он ощущал это и гордился.
– Завтра надавим – и хрустнет орешек, – сказал Тутолмин. – Отужинаете со мной, Олексин?
– Благодарю, господин полковник, увы. Тотчас же и назад.
– Не дай бог скобелевским порученцем быть. Какую ночь в седле?
– Не считал, полковник! – весело крикнул Федор, вскакивая на лошадь.
