Спать Олексин не мог. Лихорадочное ощущение первого боя искало выхода в каких-то немедленных действиях, но никаких поручений он не получал. Скобелев занимался с Куропаткиным, пехота ждала своего часа, штабные офицеры рассылали связных, принимали донесения, из которых что-то докладывалось немедленно, а что-то решалось самими. Тогда дежурный казак вскакивал на коня и, нахлестывая его нагайкой, мчался с очередным приказом. Но Федор был личным порученцем самого Скобелева и слонялся, не находя места. Первый бой в его жизни начался и разворачивался без него, и он со страхом подумывал, что никакого участия от него и не потребуется, а если потребуется, то он, чего доброго, непременно напутает, потому что дорогу, которую ему велел запомнить Скобелев, он напрочь потерял еще ночью.
– Чего ты здесь маешься? – спросил Млынов, выйдя из штабной палатки. – Поднимись на горку, что левее: Михаил Дмитриевич ее Счастливой назвал, с нее – все как на ладони.
На возвышенности, уже получившей в документах наименование «Счастливая», был приготовлен наблюдательный пункт, толпились офицеры, свободные, пока работала артиллерия. Федор запыхался на подъеме, а когда отдышался и, выбрав место, огляделся, перед ним предстала вся панорама артиллерийского боя.
Первое, что бросалось в глаза, была гора Рыжая, выглядевшая сейчас огненной, поскольку на ее скатах беспрерывно рвались снаряды: батареи стреляли поочередно, чтобы не давать противнику ни секунды передышки. Огненные всплески разрывов, клубы дыма, комья земли извергались точно из жерла действующего вулкана, тугие удары воздушных волн, рев и грохот больно били в уши.
– Зажали мы турок! – с восторгом прокричал Федору капитан Жиляй. – И удрать не могут!
Рыжая и рвавшиеся на ее гребнях снаряды закрывали саму Ловчу, лежавшую в низине Осмы, но за невидимым городком различались заросшие кустарником высоты. Там тоже вспыхивали огоньки разрывов, и Федор понял, что артиллерия Тутолмина громит сейчас расположенные перед нею редуты Рифат-паши. Адъютант Имеретинского был прав: артиллерия зажала противника с двух сторон, методически расстреливая его укрепления, сея панику среди аскеров и растерянность у командования, которое при этом двухстороннем обстреле никак не могло понять, откуда русские нанесут решающий удар. Определив, где Тутолмин, Федор посмотрел направо: туда он вел ночью генерала Добровольского. Сначала он заметил огоньки выстрелов, сообразив, что правая колонна тоже открыла огонь, а потом скорее угадал, чем увидел, войска, стоявшие в боевых порядках. Он попросил бинокль у Жиляя, вгляделся и с облегчением вздохнул: теперь он знал, куда скакать, если Скобелев пошлет его с приказом. Правда, как он ни шарил биноклем по местности, дороги так и не обнаружил – она проходила за возвышенностью и не просматривалась, – но направление уже было известно.
Вскоре на Счастливую поднялись Скобелев – как всегда, в белом кителе, с Георгием на шее, – Куропаткин, Млынов и незнакомый Федору немолодой полковник-артиллерист. Генерал долго осматривал в бинокль Рыжую и высоты правее.
– Прекрасно работают! – перекрывая грохот, сказал полковник. – Точно и слаженно.
– Слаженно, да не точно, – недовольно отозвался Скобелев. – Второй час по одному месту – это, по-твоему, точно?
– Дальность не позволяет, Михаил Дмитриевич.
– Дальность?.. Млынов, передай Василькову, пусть выдвинется как можно ближе к туркам.
Млынов молча побежал к батареям.
– Помилуйте, Михаил Дмитриевич, а коли турки ружейный огонь откроют?
– Какой огонь, когда они головы боятся поднять. Артиллерия не только огнем, но и колесами должна маневрировать. Что, непривычно, артиллерист? Привычно, полковник, только на маневрах воюют.
Федор видел, как из общей линии батарей отделилась четверка орудий. Впереди размашистой рысью ехал командир – без мундира, в нижней рубахе; ездовые нещадно гнали лошадей, сзади с грохотом поспешали зарядные ящики и фуры.
– Васильков выехал, – с удовольствием отметил Скобелев. – Сейчас он им покажет кузькину мать.
– Что это он – без мундира, без сабли? – удивился полковник.
– Обет дал, – невозмутимо пояснил Скобелев, вновь берясь за бинокль. – Алексей Николаевич, что это турки на огонь не отвечают, а?
– Сам удивляюсь, – мрачно отозвался Куропаткин. – Не могли же мы все их пушки подавить.
– Не могли, – подтвердил артиллерист. – Они хорошо в землю зарываются, умело. Пока расковыряешь…
– Хитрит Рифат-паша, – задумчиво сказал Скобелев. – Не хочет орудия обнаруживать. Ничего, заставим. Как только Васильков пристреляется, подбросьте ему еще парочку батарей. Посмотрим, паша, у кого нервы крепче: у вас или у меня. Сколько ему лет?
– Сорок пять, что ли.
– Не «что ли», а докладывать точно! – строго сказал Скобелев. – Я должен знать, с кем воюю, а посему приказываю изучать врага досконально, вплоть до имен его любовниц. Теперь вот извольте гадать, почему он на наш огонь не отвечает. То ли страх, то ли выдержка, то ли расчет – что у него на уме?
