Рифат-паша ответил около семи утра, но совсем не так, как можно было предполагать. Оставив без внимания пятьдесят шесть орудий, громивших его укрепления на Рыжей горе, он обрушил не только артиллерийский, но и ружейный огонь против стоявших в колоннах войск Добровольского. Аскеры залегли в кустах и кукурузе вдоль правого берега реки, винтовки их были куда дальнобойнее русских, и Добровольский сразу начал нести ощутимый урон. Его четырехфунтовые пушки ничего не могли поделать: снаряды их рвались у подножия возвышенностей правого берега Осмы, не достигая турецких ложементов.
– Что он стоит? – гневно крикнул Скобелев. – Олексин!..
Федор рванулся вниз, не дожидаясь приказа: он был уверен, что знает этот приказ. Вырвав поводья у казака, вскочил в седло, с места дав шпоры. Дороги искать было некогда – да он и не знал этой дороги! – и Федор помчался напрямик.
– Куда это он? – обескураженно спросил генерал.
– К Добровольскому, – пожал плечами Куропаткин.
– Под пулями? Идиот, его же убьют сейчас. Млынов, выясни, кто еще знает дорогу к правой колонне.
– Обождите, Михаил Дмитриевич, авось проскочит, – сказал Куропаткин.
– «Авось»? – заорал Скобелев. – Опять «авось»? На «авось» девки рожают, а не бои выигрывают. Вот Рифат-паша на «авось» не воюет: он точно мое слабое место нащупал. Так двинул по сопатке, что искры из глаз. Ей-богу, коли в плен возьмем – расцелую и саблю верну, как Петр Великий учил. А этот… Жив он еще?
– Скачет, – сказал Млынов, не отрываясь от бинокля.
– Хотел бы я знать, с каким приказом! – продолжал бушевать Скобелев. – Ведь не спросил даже, зачем его окликнули! Может, я воды хотел попросить, а он… Идиот!
– Посмотрим, – вздохнул Куропаткин.
– Посмотреть посмотрим, но на этого Олексина я смотреть больше не желаю. Чтоб духу его к вечеру не было, если живым останется.
Федор мчался, приникнув к напряженно вытянутой, дергающейся при каждом рывке, мокрой от пота лошадиной шее. Он схватил не своего коня, подседлан конь оказался по-казачьи, и Олексин до ужаса боялся, что лошадь может споткнуться. Путь пролегал по отрогам возвышенности, был усеян камнями, промоинами и ямами, Федор не привык к укороченным стременам и чувствовал себя в седле неуверенно. Может быть, от этого, а может, и от твердой внутренней убежденности, что пуля его не тронет, он не обращал внимания на обстрел (хотя слышал его и чувствовал всем телом).
Но – пронесло, и он на том же бешеном аллюре вылетел из-за поворота, оказавшись перед фронтом изготовленных к бою колонн. Солдаты и офицеры стояли в строю молча. Санитары оттаскивали раненых и убитых, и ряды снова смыкались.
– Где генерал? – прокричал Федор, сдерживая распаленную скачкой лошадь. – Где ваш командир?
Ему что-то сказал офицер, которого он миновал. Но Олексин уже увидел Добровольского и закричал ему на скаку:
– Вперед! Что вы под пулями стоите? Вперед, в атаку!
Он хотел резко осадить коня, но тот с ходу дал осечку. Федор вылетел из седла, тут же вскочив на ноги.
– Вперед!
– Вы привезли приказ? – спокойно осведомился Добровольский.
– Приказ! – крикнул Федор. – Именем генерала Скобелева!
– Атака! – секунду помедлив, сказал Добровольский. – Господа офицеры!
Трубы пропели сигнал, ударили дробь барабаны. Офицеры вырвали сабли из ножен, и колонны дружно, как на параде, шагнули навстречу турецкому огню.
– Бегом! – кричал Федор. – Сближение опаснее всего! Бегом!
Все его военные знания основывались на том, что он вчера слышал от Скобелева. Он не понимал, что бежать еще преждевременно, что обвешанные амуницией и оружием солдаты выдохнутся во время бега и у них недостанет сил на штыковой удар. Сам он бежал впереди всех в английском костюме для верховой езды, коротких сапожках со шпорами и нелепой каскетке; именно этот наряд и вселял в него полную уверенность, что турки в него целиться не станут, поскольку он – не военный, а потому и не испытывал никакого страха. Позади него, все убыстряя шаг, грузно топала пехота. Возвышенности правого берега Осмы были сплошь в кустарниках да кукурузе; турок нигде видно не было, но из зарослей безостановочно вспыхивали огоньки выстрелов.
– Быстрей!.. Быстрей!..
На Счастливой все молчали, с некоторой растерянностью осознавая случившееся. Вопреки диспозиции, колонна Добровольского начала атаку раньше взятия Рыжей горы. Бой грозил перевернуться с ног на голову, но Скобелев был не из тех генералов, которые слепо действуют по единожды принятому решению: он умел подчинить общей идее любую случайность. Поэтому Куропаткин, записывая в дневник боевых действий происшедшее, с академическим спокойствием отметил:
– Восемь двадцать пять. Правая колонна генерала Добровольского начала атаку Осминских высот.
– Прекрасно начала! – крикнул Скобелев. – Жиляй, доложи его светлости об инициативе Добровольского и перебрось две резервные батареи прикрыть его правый фланг.
– Что прикажете? – спросил Куропаткин, пряча дневник. – Играть атаку?
