– Я не о том. Если бы мы воевали за очередной кусок, я бы не вернулся в армию. Но мы воюем за свободу, Олексин. Пока – за чужую, и то слава богу. Честь Родины – нести свободу народам, а не завоевывать их, вот я о чем. Извините, мысли путаются: двое суток не спал. Умереть не выспавшись – это уже смешно, не правда ли?
– Странно вы шутите.
– Странно, Олексин? Страна у нас странная, вот и шутим мы странно. У нас – восторженная история. Не по сути, а по способу изложения. И во всех нас таится этот подспудный восторг, а кто не скрывает его, тот – вождь, трибун, идол, за которым мы идем очертя голову, ибо в лице его всю свою восторженную историю воочию видим. Помирать – так с музыкой: вот наш девиз. И он это очень хорошо понимает.
– Вы о Скобелеве говорите?
– Я о восторге говорю. Сегодня его Скобелевым зовут, завтра другой придет – суть не в этом, Олексин. Суть в том, что коли есть идея в войне, то восторг наш природный сразу на фундамент опирается. И тогда нам никто не страшен, никто и ничто. Кажется, бой завязывается, слышите? Уши мне заложило… – Гордеев встал. – Все правильно: атака. Забирайте солдат, Олексин, знамена и – прощайте.
– А вы?
– Генералу скажете, что Гордеев умер там, докуда дошел. Слушай приказ! – крикнул капитан. – Всем покинуть редут и спасти боевые знамена. Живо, ребята, живо, пока турки не опомнились!
Уже в логу, пропуская мимо солдат, тащивших раненых и два батальонных знамени, Федор оглянулся. И вздрогнул: на бруствере редута открыто стоял капитан Гордеев, скрестив на груди руки, – с правой на темляке свисала сабля. Он смотрел вперед, на Плевну: оттуда со штыками наперевес бежали турки…
– Скорее, ваше благородие, отрежут! – крикнул Олексину ожидавший его фельдфебель.
Когда Олексин перебрался через ручей и, перебегая, вышел из зоны обстрела, он еще раз оглянулся. Сквозь моросящий дождь с трудом проглядывались глиняные откосы редута. На брустверах его виднелись лишь синие куртки аскеров…
Третий штурм Плевны стоил России тринадцати, а Румынии – трех тысяч жизней. Русская армия прекратила бессмысленные попытки сокрушить Осман-пашу и стала переходить к правильной осаде, постепенно стягивая кольцо. Руководить блокадой было предписано герою Севастопольской обороны генералу Тотлебену. В кровавой истории Плевны наступал новый этап.
Немногим позднее государственный секретарь Половцов записал в своем дневнике:
«Слава Скобелева растет ежедневно. Когда он едет по лагерю, все солдаты выбегают из палаток с криками „ура!“, что до сей поры делали для одного государя. Скобелев умен, решителен и безнравственен – таковыми были кесари и Наполеон. Белый китель и белая лошадь дразнят турок и восхищают солдат. Николай Николаевич-старший его ненавидит, и в последнее Плевненское дело письменно запретил посылать ему подкрепления, а получи он их и удержи редуты, так и Плевна была бы нашей…»
Подполковник Калитин вызвал поручика Олексина днем, когда в ротах шли усиленные занятия. Летучий отряд Гурко все еще стоял перед Балканами, болгарскому ополчению были предписаны ежедневные учения, и неожиданный вызов несколько удивил Гавриила. Но еще более его озадачил первый вопрос командира дружины:
– В вашей роте числится дружинник Славенов. Что скажете о нем?
– Добросовестен, исполнителен. Замечаний не имею.
– Я спрашиваю о человеке, а не о солдате, поручик. Не нашли времени поинтересоваться?
– Поинтересовался по его почину, господин полковник. – Гавриил не понимал, что происходит с Калитиным, и перешел на официальный тон: – Славенов весьма образован, долго жил в эмиграции. Был близок с Карагеоргиевым, с чего, собственно, и возник наш первый разговор.
– Член упраздненного болгарского Комитета?
– Да.
– Так я и думал, – вздохнул подполковник. – Беда с этими политическими деятелями: социалист на социалисте. Вас вызывает Рынкевич, поручик.
– Опять? – усмехнулся Олексин.
– Вместе со Славеновым, – весомо уточнил Калитин. – Не наболтайте глупостей, я не хочу лишиться командира роты перед походом.
У Рынкевича сидел полковник Артамонов. Гавриил сразу узнал его, хотя видел всего один раз в кафане, где принимали воеводу Цеко Петкова. Отрапортовал, что прибыл вместе с дружинником Славеновым и что дружинник ожидает приказа. Рынкевич тут же молча вышел, оставив Артамонова наедине с поручиком.
– Садитесь. – Полковник помолчал, привычно потерев костистый лоб цепкими пальцами. – Что знаете о Славенове?
Помня о разговоре с Калитиным, Гавриил докладывал лишь то, что могло интересовать собеседника: прошлое Славенова, работу в Комитете, особо подчеркнув его дружбу с Карагеоргиевым.
