– Мы столь часто стали употреблять слова «классы», «классовый» и тому подобные, что это уже похоже на моду, – с неудовольствием сказал Олексин. – Привычка объяснять все явления одинаково в конце концов грозит параличом самостоятельному мышлению. Человек должен думать и стараться по-своему объяснять мир, а не пользоваться готовыми формулами. Приказ можно отдать перед строем, а можно и внушить: знаю это по личному опыту. Слава богу, у меня хватило здравого смысла расстаться с внушенными идеями и обрести свой символ веры.
– Какой же?
– Я служу Отечеству, вот и все.
– Отечеству в лице государя?
– Отечество всегда Отечество, господин Прохоров.
– Опять общо, а потому и относительно. Существует отечество народа и отечество правящего класса – извините, был вынужден вновь прибегнуть к слову, которое вам претит.
– Какому же из этих отечеств вы, господин Прохоров, добровольно изъявили желание послужить?
Беневоленский долго молчал. В вечернем сумраке слышался беспрестанный шум: поток беженцев не иссякал и ночью.
– Издалека доносится запах гари, – сказал он наконец. – Завтра турки придут в Долину Роз, и запах этот станет уже невыносимым. Кого благодарить за то, что мы обрекли ни в чем не повинных женщин и детей на гонения, голод и смерть? Народ России? Нет: он пришел подать руку помощи несчастной Болгарии, он умирает за ее завтрашнюю свободу. Тогда кого же? Какое отечество, Гавриил Иванович?
– Я – военный, господин Прохоров. С точки зрения военной, рейд Гурко был блестящим планом.
– Знаете, чего до сей поры не хватает всем нашим блестящим планам? Заботы о народе: они его попросту не учитывают. Но мы-то, мы, честные русские люди, должны это учитывать? Не знаю, какие чувства испытываете вы, глядя на беженцев, а я испытываю стыд. Стыд за то, что мы не сумели или не захотели их защитить.
– Это уже чересчур, господин Прохоров.
– Возможно. – Беневоленский помолчал. – Поймите, я не ставлю под сомнение доблесть русских солдат и офицеров, я говорю, что служить Отечеству – значит и отвечать за его ошибки. И любое его предательство по отношению к другому народу – вольное или невольное – это и наше с вами предательство. Если мы служим России, а не правящей ею фамилии, Олексин. Извините, но я – рядовой, и мне пора в свое капральство. Фельдфебель, правда, уважает мои нашивки, однако не стоит этим злоупотреблять. Спокойной ночи, Гавриил Иванович.
– Спокойной ночи, – машинально отозвался поручик.
Он вдруг подумал, что когда-то уже слышал подобный разговор. Слышал и поступил так, как подсказала ему совесть. Но сейчас совесть его была чиста, и тревожил его не дым, а глубина ложементов.
Беневоленский ушел, а Гавриил еще долго сидел на медленно остывающих камнях. Снизу, с долин, полз горький запах горя, который он ощущал сейчас куда сильнее, чем до этого разговора.
С утра 7 августа до перевала донеслись не только дымы и запахи гари – в Долине Роз стала разворачиваться густая масса войск. Черкесы, не теряя времени, двинулись к деревне Шипка, но отступили, встреченные огнем охранения. А Сулейман неторопливо разворачивал табор за табором: наблюдавшие в бинокли офицеры считали знамена и бунчуки с горы Святого Николая. Оставалась вероятность, что турки двинутся через Балканы не Шипкинским, а каким-либо иным, не занятым русскими отрядами перевалом, что здесь лишь демонстрация, и потому Столетов в донесении не стал утверждать, что противник намеревается атаковать его, а сообщил только то, что видел: армия Сулеймана разворачивается в Долине Роз.
Как на грех, в тот же день у городка Елена показались крупные отряды черкесов и башибузуков. Тамошний начальник генерал Борейша, не разобравшись, послал уведомление командующему корпусом генералу Радецкому о том, что перед ним – передовые части всей армии Сулеймана, и срочно запросил помощь. Получив это сообщение ранее донесения Столетова, Радецкий сразу же распорядился двинуть к Елене 4-ю стрелковую бригаду Цвецинского, отошедшую из-за Балкан в резерв корпуса. Форсированным маршем Цвецинский бросился к Елене, но там уже справились своими силами: то, что перепуганный Борейша принял за армию, оказалось всего лишь налетом иррегулярной турецкой кавалерии. Дав своим стрелкам три часа отдыха, Цвецинский повернул назад, к Габрово, но двое суток были потеряны.
Впрочем, тот день 8 августа, когда стрелки, изнемогая от жары, торопились к Елене, для защитников перевала прошел спокойно. Турки не атаковали, словно и впрямь не решили еще, куда направить удар, и шипкинцы лихорадочно зарывались в каменистую, неуютную землю. Поручик Романов поставил динамитные фугасы на опасных направлениях, доктор Коньков оборудовал центральный перевязочный пункт, ополченцы и орловцы доделывали ложементы: казалось, все было по-прежнему – исчез лишь поток беженцев, отрезанных турками от перевала.
Беневоленский, он же Прохоров, более не навещал Олексина, по горло занятый своими солдатскими делами. А поздно вечером, когда ушло солнце, а внизу, в Долине Роз, засветились тысячи турецких костров, Гавриила разыскал подпоручик Никитин.
