– Смотрите, какая красота! – сказал он, глядя вниз, где горели костры.
– У вас взгляд художника.
– Вы угадали, Гавриил Иванович, была у меня такая мечта. Я даже брал уроки. А потом понял, что служить Отечеству надо не там, где тебе хочется, а там, где от тебя будет больше толку. Ведь это же истинная правда, что рождаемся мы для того, чтоб славу Отечества приумножить, так мне дедушка говорил. И тут важно не ошибиться, какой путь избрать, а чтоб не ошибиться, надобно не о своей славе думать, а о славе Отечества своего…
Подпоручик еще долго и приподнято толковал о долге, славе и Отечестве – Гавриил не вслушивался в слова. Юный офицер был взволнован предстоящим боем и всячески пытался скрыть это волнение. Эта наивная попытка вселяла надежду, что он не трус, что в нем хватит пороху на предстоящее дело, и потому Олексин перебил его в самом неподходящем месте.
– Волнение ваше естественно, Никитин, и не следует скрывать его звонкими словами. Война – произведение прозы, а не поэзии; готовьтесь читать ее с серьезностью и без восторга. Азбука не так уж сложна: видеть противника не как стихию, а как такого же человека, как и вы, склонного оберегать свою жизнь, поддаваться страху, усталости, отчаянию. Заставить его испытать эти чувства раньше, чем он заставит вас испытать их, – вот и вся задача. А решить ее могут только ваши солдаты. Верьте им, Никитин, верьте больше, чем себе самому: они не подведут.
Поручик говорил устало, и то, что он говорил, представлялось ему настолько очевидным, что Никитин мог понять его речь как желание отделаться от докучливого собеседника. Гавриил все время думал, что ложементы недостаточно глубоки, что вторая линия не достроена, что отбиваться придется залпами, а патронов мало. И еще – о погибшем Калитине, о последних словах подполковника, обращенных лично к нему, к поручику Олексину: «Отменный бой!..» Завтра тоже предстоял отменный бой; два отменных боя подряд для дружины было уже чересчур. Вот о чем он думал, излагая прописные истины юному субалтерн-офицеру, для которого завтрашнее дело могло быть последним в жизни. И ему было грустно, что он не находит иных слов – теплых, ободряющих, дружеских, что он огрубел душой и способен думать лишь о том, как воевать, а не как жить. И неожиданно усмехнулся про себя: «Отвиновского бы сюда, вот бы кто меня понял…» Но румяный, брившийся раз в неделю офицер неожиданно воспринял его поучения очень серьезно. Искренне поблагодарил и по совету поручика тут же ушел к своим солдатам. Гавриил докурил папиросу и, перед тем как уходить, глянул вниз, в долину. Костров горело уже едва ли не вдвое больше: к Сулейману подошли подкрепления.
Кровавый отблеск казанлыкских пожаров освещал гору Святого Николая. Было тихо, но никто не спал в эти последние часы тишины. Столетов поручил оборону горы полковнику графу Толстому, левый фланг – князю Вяземскому, правый – полковнику Депрерадовичу. Этот фланг беспокоил больше всего: низкой седловиной перевал соединялся с соседним хребтом, с горами Лесной и Лысой, как тут же окрестили их солдаты. Леса на скатах вырубить не успели, обзор артиллеристам был закрыт, а противник получал возможность скрытно скапливаться в непосредственной близости от позиций. Старый Кренке вздыхал, угнетенно качая головой, но сделать уже ничего было нельзя.
Первые звуки боя – редкий залповый огонь русских и неумолчная стрельба турок – донеслись в предрассветной мгле: противник атаковал охранение, стоявшее в полугоре. Ответив считаными залпами, охранение отошло без потерь; турки не преследовали, атак больше не было, но стрельба уже не прекращалась. Правда, только ружейная: артиллерия в бой не вступала.
Этой бессистемной пальбой турки пытались ввести в заблуждение русских относительно направления главного удара и отвлекали их внимание от перемещений выделенных для штурма таборов. 8 августа на военном совете Сулейман-паша – полководец непреклонной воли и еще более непреклонной жестокости – отдал приказ. Основной удар наносился по левому флангу обороны отрядом Реджеб-паши. Одновременно отряды Селих-паши и Шакир-паши наносили вспомогательные удары с юга и с северо-востока.
– Овладеть перевалом не позднее суток, – сказал Сулейман. – Пусть при этом погибнет половина нашей армии – с другой половиной мы по ту сторону гор будем полными хозяевами, потому что вслед за нами пойдет Реуф-паша, за ним – Сеид-паша с ополчением. Русские ждут нас у Елены. Пусть остаются ждать. Пока они доберутся сюда, мы уже будем в Тырнове.
Сулейман ошибся: русские ждали его на самом перевале. Но в этой ошибке турецкий полководец не был повинен: все было рассчитано точно, все учтено и все взвешено. Кроме необъяснимого упорства, отваги, решимости и презрения к смерти защитников перевала.
Так начинался знаменитый Шипкинский семиднев, каждый день которого навеки вошел в историю.
